Но от этого понимания боль предательства становилась только острее. Почему нельзя было просто поговорить? Почему нужно было действовать исподтишка, разрушая то хрупкое доверие, которое они строили все эти годы?
В комнате повисла тяжёлая тишина. За окном шелестели листья старого клёна — того самого, который, по рассказам Лидии Петровны, посадил ещё отец Андрея. Дерево было безмолвным свидетелем истории этой семьи — и сейчас оно наблюдало, как эта история трещит по швам.
Утро выдалось необычайно тихим. Андрей стоял перед дверью материной квартиры, собираясь с духом. Бессонная ночь оставила глубокие тени под глазами и тяжесть в мыслях.
Наташины слёзы всё ещё стояли перед глазами — она плакала беззвучно, отвернувшись к стене, а он не находил слов утешения.
Дверь оказалась не заперта. В квартире пахло свежесваренным кофе и чем-то ещё — быть может, одиночеством. Он нашёл маму в маленькой гостиной. Утреннее солнце заливало комнату светом. Она сидела в отцовском кресле у окна и разбирала старые фотографии, разложенные на любимом столике из красного дерева.
«Я знала, что ты придёшь,» — сказала она тихо, не отрывая взгляда от фотографий. Её пальцы остановились на одном из снимков — маленький Андрей в школьной форме, с огромным букетом астр, улыбается во весь рот. Первое сентября, первый класс.
«Помнишь этот день?» — Лидия Петровна провела пальцем по глянцевой поверхности фото. «Ты так волновался, что даже завтракать отказывался. А потом прибежал домой счастливый, с карманами, полными каштанов.»
Андрей опустился на диван напротив, чувствуя, как сжимается сердце. «Помню. Ты тогда сказала, что школа станет моим вторым домом. И оказалась права — как всегда.»
«Как всегда…» — эхом отозвалась мать, и в её голосе прозвучала горечь. «А теперь мой мальчик вырос, и я больше не могу быть всегда правой.»
«Мам,» — Андрей подался вперёд, пытаясь поймать её взгляд. «Ты никогда не была для меня обузой. Но то, что происходит сейчас… Все эти тайны, недомолвки — они разрушают нашу семью. Почему ты боишься оставить квартиру на нас с Наташей?»
Лидия Петровна наконец подняла глаза, и Андрей увидел в них страх — глубокий, застарелый страх, который она, видимо, носила в себе годами.
«Я боюсь,» — её голос дрогнул, — «что когда-нибудь вы забудете обо мне. Останусь одна, как многие мои подруги.» Она перевела взгляд на фотографии, рассыпанные по столу.
«Помнишь тётю Веру? Она умерла в доме престарелых. Совсем одна. Её дети… они продали её квартиру и навещали раз в полгода. А ведь она тоже когда-то пекла им пироги, штопала колготки, читала сказки на ночь…»
Андрей пересел к матери, взял её руки в свои — они были холодными и чуть дрожали.
На безымянном пальце тускло поблёскивало обручальное кольцо — она так и не сняла его после смерти отца.
