Тарелка разбилась о стену, осыпав кухонный пол россыпью белых осколков. Анна замерла, прижав ладонь к губам — не от испуга, от удивления. За двадцать пять лет брака Виктор никогда не повышал голос, не говоря уже о том, чтобы швырять посуду.
— Всё! — его голос дрожал от ярости. — С меня хватит! Думаешь, я не вижу, как ты транжиришь деньги? Три тысячи на косметику! Две — на эту твою бесполезную йогу!
Анна медленно опустила руку. В горле стоял ком, но она заставила себя заговорить: — Витя, но мы же договаривались… Ты сам сказал, что после того, как дети разъехались…
— Забудь, что я говорил! — он резко развернулся, и его отражение в кухонном окне исказилось, словно в кривом зеркале. — С этого момента у нас раздельный бюджет. Хочешь транжирить — пожалуйста, только свои деньги.
Анна почувствовала, как земля уходит из-под ног. Двадцать пять лет она была хранительницей домашнего очага. Готовила, стирала, воспитывала детей, поддерживала уют — всё как договаривались, как было принято. Виктор зарабатывал, она вела хозяйство. А теперь…
— И как ты это себе представляешь? — её голос звучал тихо, но твёрдо.
Виктор усмехнулся, и от этой усмешки у Анны похолодело внутри.
— Очень просто. Я буду давать тебе деньги только на продукты и коммунальные платежи. Всё остальное — зарабатывай сама, — он поправил галстук привычным жестом, который теперь показался Анне почти чужим. — Думаю, месяца хватит, чтобы ты осознала свою… несостоятельность.
Он вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь — как всегда, как будто ничего не случилось. Анна медленно опустилась на стул, глядя на осколки тарелки. Они поблескивали в утреннем свете, словно осколки её прежней жизни.
Сорок семь лет. Никакого опыта работы, кроме трёх лет в ателье перед замужеством. Что она умеет? Готовить? Убирать? За это теперь платят?
Но где-то в глубине души, за пеленой растерянности и обиды, шевельнулось что-то ещё. Что-то похожее на злость. Или на решимость.
«Несостоятельность,» — эхом отозвалось в голове слово, брошенное мужем.
Анна встала и направилась к кладовке. Где-то там, за старыми коробками, пылился её старый «Зингер» — швейная машинка, подаренная мамой на свадьбу. Когда-то она неплохо шила. Очень неплохо, если честно…
Руки дрожали, но губы сами собой сложились в упрямую линию. Что ж, Витя, ты сам этого захотел. Посмотрим, кто через месяц будет говорить о несостоятельности.
Первую неделю Анна почти не спала. Старая швейная машинка, почищенная и смазанная, теперь стояла на кухонном столе — там, где свет лучше. Руки помнили. Помнили, как заправлять нитку, как регулировать натяжение, как направлять ткань. Но этого было мало.
Ночами она сидела за компьютером, вглядываясь в экран сквозь новые очки для чтения. Сайты с объявлениями, социальные сети, форумы рукодельниц… Ох, как же всё изменилось за эти годы! Теперь были какие-то «директы», «таргеты», «воронки продаж» — голова шла кругом.
— Мам, ты в своём уме? — в голосе дочери звучало искреннее беспокойство. — Какое ателье? Какие заказы? У тебя же всё есть!
