Когда одна из мамаш прислала ей ролик, Лида даже обрадовалась — смотришь, и голову когда-нибудь свернет. Если бы была иная возможность от него избавится, Лида бы не была так категорична, она даже пыталась пристроить его в кадетский корпус, так не взяли же! Каждый раз, когда Юра задерживался дотемна, она думала: «Хоть бы не вернулся, хоть бы сбежал куда-нибудь, что ли…». Но он возвращался — грязный, с дикими глазами, от одежды разило табаком, а иногда и алкоголем. Лида замечаний ему не делала, только если он в своей грязной одежде на чистую кухню заваливался, тогда она его шугала:
— А ну, иди, чистое надень! А это в стирку немедленно.
— Ладно, ладно, — покорно соглашался Юрка, который с ней никогда не спорил.
Впрочем, любить он ее тоже не любил, может, тоже мечтал, чтобы она со света сгинула. По крайней мере, когда однажды он сильно загрипповал, и Лиде пришлось вызвать участкового врача, та сказала шутливым тоном:
— Так, все у нас будет хорошо, успокоим твою маму — легкие чистые, а это самое главное!
— Она мне не мама, — прохрипел Юра безразличным тоном, а врачиха смутилась и потом косо посматривала на Лиду, которая даже дату рождения ребенка не смогла четко назвать.
Лида не была жестокой — когда Юра болел, она добросовестно выполняла все положенные функции: измеряла ему температуру, выдавала таблетки, если она поднималась выше тридцати восьми, следила, чтобы он полоскал горло, и приносила ему противный сироп в десертной ложке. На тумбочки у кровати стоял апельсиновый сок и тарелка с мандаринами. Завтрак, обед и ужин она приносила сюда же. Но особого сочувствия к мальчику она не испытывала — побелеет и ладно, все дети болеют.
Юра и правда стал самостоятельней, и почти не нуждался в Лидином присмотре: одежду он стирал сам, гладил тоже сам (как и отец, оказался приверженцем отутюженных вещей, терпеть не мог измятые рубашки), был способен сварить себе пельмени или пожарить яичницу. Они, собственно, жили параллельными жизнями, почти не пересекаясь, даже ели за разными столами — он за кухонным, а она, если им приходилось завтракать или ужинать вместе, уносила свою тарелку в комнату, где включала телевизор, отгораживаясь от его хлюпанья и чавканья.
В тот день Юра, как обычно, где-то носился до ночи, вернулся поздно — бледный, сгорбленный. Лида сидела на кухне и перебирала ягоду на варенье.
— Теть Лид, живот что-то крутит, — проскулил он.
— Опять гадости какой-нибудь наелся, — бросила она, оценивающе изучая зеленоватый оттенок его лица. — Сейчас уголь тебе дам. И Но-шпу, спазмы снять.
Воду он глотал жадно, и Лида про себя отметила, что даже пьет он так же, как это желала Максим — наклоняя не кружку, а словно лошадь, опуская вытянутые в трубку губы внутрь кружки, до тех пор, пока еще мог доставать воду. Именно поэтому все его кружки, как когда-то кружки Максима, были осушены только наполовину.
