На старой станции, где поезда давно уже не останавливались, сидел человек с чемоданом. Его звали Виктор, и он не знал, зачем сюда приехал. В руках он мял старую кепку, а на лице застыло выражение странной покорности, словно он подчинился какому-то внутреннему зову, который сам едва понимал.
Деревянные скамейки потрескались от времени, словно старческие руки, исчерченные морщинами. Ржавые часы над платформой остановились на 16:47, застыв в ускользающем мгновении, которое никто не удосужился оживить. Граффити на облупленных стенах и клочья забытой рекламы трепетали на ветру. Станция казалась вымершей, забытой не только людьми, но и временем, хотя в тёплом июньском воздухе всё ещё носился запах горячего железа, выцветших афиш и чего-то неуловимо знакомого — может быть, первых надежд, когда-то оставленных здесь.
Виктор снял кепку, провёл рукой по волосам, ощутив под пальцами редкую седину, и вгляделся в даль, где рельсы уходили в горизонт, скользя в закат, как два серебряных шрама на теле земли. За много лет они никуда не исчезли, только проржавели, но по-прежнему вели туда, где растворялись в дрожащем мареве, обещая дорогу, которой уже не существовало. Он не ждал поезда. Он не ждал никого. Он сидел здесь, потому что когда-то обещал себе: «Когда не будет больше ни одного вопроса — я вернусь.» Теперь вопросов действительно не осталось — только тихая, непритязательная печаль.
Когда-то здесь он встречал Веру. Она приехала на каникулы к бабушке в соседнюю деревню, и их первое знакомство случилось почти случайно — смешная стычка за последнее мороженое в магазинчике у станции. Лёгкая, с веснушками на носу и смехом, который заражал весь перрон, она перевернула его жизнь, как ветер переворачивает забытый зонт. Вместе они сидели на этой же скамейке, сочиняя несбыточные планы: о собственном доме на склоне холма, о дальних путешествиях на старых поездах, о жизни, которую тогда казалось можно вытесать руками. Потом Вера уехала — сначала в город, потом за границу. Письма становились реже, звонки короче, каждый раз всё более чужими и вежливыми. В конце концов, всё сошло на нет, растаяв так же незаметно, как их когда-то громкие мечты. Виктор остался, словно последний пассажир на закрытой платформе, где расписание давно сорвано ветром.
Он работал на местной фабрике, в цехах с низкими потолками, пропахшими металлом и машинным маслом. Иногда казалось, что воздух там был таким тяжёлым, что им можно было бы подпирать стены. Потом фабрику закрыли, без шума и протестов, просто сняли табличку с названиями, а ворота заржавели на запоре. Виктор подрабатывал кем придётся — грузчиком на рынке, сторожем в школе, помощником в мастерской старого знакомого. Город медленно вымирал, словно старый сад, где больше некому было срезать увядшие цветы. Знакомые уезжали один за другим, оставляя за собой только пожелтевшие фотографии в семейных альбомах. А он всё ждал. Ждал чего-то, сам не зная чего, словно последний путник на остановке без расписания.
