Ольга нахмурилась, достала из холодильника бутерброды, разогрела какао и поставила всё на стол.
— Давай поешь. Как тебя зовут?
— Вика.
С тех пор Вика часто стучала по вечерам — просто сидеть, молчать, иногда — делать уроки. Иногда приносила шоколадку или яблоко, просто оставляла на кухне, не говоря, откуда. Бывало, Ольга возвращалась с ночной смены, а Вика уже сидела на ковре с книжкой.
Ольга не задавала лишних вопросов. Её сердце ещё не срослось после развода, но к Вике тянуло. Через месяц девочка уже оставляла у неё свои карандаши, через два — книжки. Иногда приносила записки с вопросами по математике. Она приходила, когда дома становилось слишком темно.
Весной мать Вики уехала — якобы на заработки. Не предупредила. Просто исчезла. Ольга подала заявление. Опека приходила дважды, поговорили с Викой, осмотрели комнату, и ушли. Девочка держалась за неё как за перила во время пожара.
— А ты меня тоже бросишь? — спросила она однажды, когда они вместе мыли посуду.
Ольга долго не отвечала. Потом вытерла руки, накрыла её пледом, прижала к себе и прошептала:
— Я — нет.
Прошло два года. Квартира на Бронной всё такая же тесная. Но теперь в ней живёт кто-то ещё — с косичками, учебниками, ночными кошмарами и привычкой выключать свет в ванной. У Ольги появился новый смысл. Не громкий, не геройский, не кинематографичный. Просто — быть рядом. И в этой маленькой квартире с ободранными обоями однажды снова пахло борщом. И в шкафу стояли два зонта. И два зубных стаканчика. И две пары тапок.
Потому что иногда, чтобы начать жизнь заново, нужно потерять всё. И услышать, как в коридоре кто-то тихо плачет.
