Когда-то Василий Григорьевич был крепким мужчиной с жилистыми руками, широкими плечами и таким голосом, что, бывало, по всей деревне разносилось его громкое: «Добрый день!». Он работал с утра до вечера, не зная усталости, зимой рубил дрова, летом возился в огороде, осенью заготавливал яблоки из старого сада, что достался ему от отца. Люди уважали его за твёрдость характера и доброе сердце: он всегда помогал, если видел, что кто-то в беде. Но годы брали своё. Теперь же он стоял у калитки, сутулясь, будто под грузом невидимого мешка, и поглаживал ладонью седую бороду, в которой местами ещё можно было различить тёмные пряди. — Значит, не забудешь, Вань? — спросил он, внимательно глядя на внука, словно запоминая его лицо.
— Да не забуду, дед, не переживай, — ответил внук, крепко пожав его тёплую, шершавую руку. — Ты лучше скажи, тебе чего-нибудь привезти? Может, продуктов каких или лекарств?
— Да что мне, Ванюш, у меня всего хватает, — махнул рукой дед. — Ты лучше расскажи, как у вас там в городе дела? Работаешь?
— Работаю, конечно. Правда, дед, устаю сильно. Туда-сюда, весь день на ногах… Иногда думаю: вот бы на недельку к тебе, просто в тишине побыть.
— Приезжай, чего ж, — улыбнулся Василий Григорьевич. — У меня тут тишины — хоть отбавляй. Соседи молодые, всё на работах, а стариков почти не осталось.
Внук кивнул, посмотрел на деда с теплотой.
— А ты, дед, держишься? Как здоровье?
— Да всё по-стариковски, то колет, то ломит, но ничего, хожу пока, огород копаю. Скучно, конечно, одному-то. Раньше вот с Фёдором каждый день во дворе встречались, за жизнь говорили… — он замолчал, глядя в сторону соседского двора.
Внук понял, что дед не договорил, но решил не давить.
— Ладно, ты там это… Если что — звони, дед.
— Ладно, Ванюш, ты тоже не забывай. Ну, с Богом. чувствовал, какая сила когда-то была в этих пальцах, как много труда и жизни в них осталось, и от этого пожатия становилось тепло.
Василий Григорьевич кивнул и посмотрел на высокий бетонный забор соседнего дома. Когда-то тут стоял старый покосившийся забор из досок, который они вместе с Фёдором Николаевичем, соседом и другом детства, чинили каждую весну. Смеялись, ворчали друг на друга, кто гвозди не так держит, кто доску не туда прибил. А потом садились на лавку у дома, пили чай из огромных кружек и спорили о погоде, политике, да и вообще обо всём на свете. Теперь и Фёдора Николаевича не было, и забор давно сменился. Новый, серый, гладкий — без души. А дружба… Дружба осталась в тех годах, что давно покрылись пылью. Может, если бы они знали, как мало им отпущено, не держали бы ту обиду так долго.
Внук уехал, а Василий Григорьевич постоял ещё немного у калитки, будто ждал чего-то. Будто надеялся, что вот-вот услышит знакомый голос: «Ну что, сосед, опять забор шатается? Пошли поправлять!» Но было тихо. Только ветер шуршал в сухой траве. Потом он вздохнул, развернулся и пошёл домой, ощущая, как что-то внутри стало ещё тяжелее.
