Иван Петрович сидел на кухне, считая разложенные на столе купюры. Ветер за окном выл, как голодный зверь, а он шептал, будто молитву:
— Тридцать тысяч… Еще три месяца — и наберем.
— На шампанское хватит? — Марина, его жена, помешивала кастрюлю с супом. Ее руки, покрытые веснушками и морщинами, дрожали от усталости.
— Хватит на одну бутылку. Но осетрину возьмем. Ты же мечтала…
— Мечтала, — она улыбнулась грустно. — Помнишь, на свадьбе у генеральской дочки ели? Казалось, небо во рту…
— Будет и у нас небо, — Иван взял ее руку. — Сорок лет — только раз в жизни.
Они копили, отказывая себе во всем: Марина штопала старые платья, Иван ходил пешком на работу, хотя ноги болели. Даже электричество экономили — вечерами сидели при свечах, смеясь, что романтика вернулась. Но в глубине души Марина боялась: А вдруг гости не оценят? Вдруг осетрина подгорит? Первой пришла тетя Глаша, соседка снизу, в платье, сшитом из занавесок.
— На, — сунула Марине банку мутных огурцов. — Сама солила. Только не вздумай выбрасывать — второй раз не подарю!
— Спасибо, — Марина заставила себя улыбнуться. Глаша всегда дарила огурцы. И всегда они были пересолены.
За ней потянулись остальные: двоюродный брат Николай с бутылкой самодельной наливки («Дешево и сердито!»), подруга Валентина с тортом, украшенным кривой надписью «40 лет», соседи — пенсионерка Марфа и ее глуховатый муж Степан. Все говорили громко, перебивая друг друга, словно боялись тишины.
— А Люся будет? — спросила Валентина, разворачивая салфетки.
— Надеюсь, нет, — буркнула Марина.
— Ой, ты ее все еще не перевариваешь? — Валентина засмеялась. — Помнишь, как она на твоей свадьбе цыганочку танцевала с твоим отцом?
— Помню, — Марина сжала губы. — Отец потом месяц ходил красный.
Люся — сестра покойной матери Марины. Вечная насмешница, королева опозданий и «неудобных» подарков. На крестины Коли она подарила игрушечный танк со словами: «Пусть растет защитником!». А когда у Ивана случился инфаркт, притащила в больницу пудовую гирю с надписью: — «Для оптимизма!».
Тетя Люся ворвалась, когда торт уже резали, а Николай рассказывал анекдот про Штирлица.
— Всем чмок в эту дырявую жизнь! — громыхал ее голос из прихожей. Дверь распахнулась, и в комнату вкатилось розовое облако блесток и пышных форм.
Люся, в платье, которое могло бы ослепить даже слепого, расцеловала всех подряд, оставляя на щеках алые следы.
— Ваня, дорогой! — Она схватила Ивана за щеки. — Ты как тот гриб на ножке — старый, но крепкий!
— Спасибо, Людмила Степановна, — Иван покраснел.
— Кума! — крикнула она. — Ну-ка, где виновники? — Она уселась за стол, отодвинув тарелку Валентины. — О, осетрина! Вы что, в долг влезли?
Тишина. Марина встала, опираясь на стол.
— Мы копили год, — сказала она тихо. — Без долгов.
— Молодцы! — Люся хлопнула в ладоши. — Значит, можно брать добавку!
Гости зашевелились. Валентина ехидно улыбнулась:
— А где твой подарок, Люсенька? Или опять «подарок — мое присутствие»?
— Валя, — Иван предупредительно поднял руку, но Люся уже вскочила.
