За окном начинался тихий осенний вечер, шелест листьев на ветру вторил мыслям пожилой женщины. Она вновь переживала моменты своей жизни, словно листая страницы старой семейной хроники. Вспоминала радостные события молодости, рождение долгожданного сына Кирюши, первые шаги, первое слово… А потом — брак, счастье молодой семьи, внуки…
Но теперь всё изменилось. Сын оказался слабым человеком, потерявшим себя в жизненных бурях. После болезненного развода, Ольга забрала детей и оставила Кирилла одиноким и растерянным. Именно тогда Нина Петровна поняла, что пришла её очередь снова заботиться о сыне, поддерживать его морально и материально.
— Ну, почему вы опять даёте ему деньги?! — возмущённо воскликнула, Ирочка, ставя на стол сумку с лекарствами.
Нина Петровна вздрогнула, но не ответила.
— Вы хоть понимаете, что сами себя в могилу загоняете? — Ирина нервно закусила губу. — Он же вас в гроб загонит! Взрослый мужик, а сидит на шее у старушки!
Кирилл, сидевший на кухне, услышал это и сжал кулаки.
— Мама… я правда стараюсь… — крикнул он, но голос его дрожал.
— Стараешься?! — Ирочка резко обернулась в сторону кухни. — Стараешься бухать?
Нина Петровна закрыла глаза.
— Оставь его, Ира… Он мой сын.
— А вы — его жертва!
— Ну, почему вы его содержите?! — продолжала возмущаться Ирочка.
Медсестра из поликлиники постоянно приходившая делать уколы Нине Петровне, села напротив пожилой женщины, уставившись взглядом прямо ей в глаза.
Нина Петровна вздохнула тяжело. Её пальцы слегка дрожали от напряжения разговора.
— Что же мне теперь делать, Ирочка? Выгнать его на улицу? Он мой сын…
Ирина, зная всю историю, стала нервно ходить по комнате, размахивая руками.
— Да разве это жизнь? Вы кормите взрослого мужчину! Он даже не пытается устроиться на работу!
Однажды тихим вечером старушка Нина Петровна, привычно примостившись на деревянном стуле посреди уютной кухни, сосредоточенно перебирала тонкую пачку мятых купюр, оставшихся от скромной пенсии. Они словно утяжелялись на ладонях, став символом последних надежд перед новым походом в аптеку.
Тысяча… Три сотни… Еще пятьсот. На лекарства не хватит. Но она уже привыкла, что пенсии всегда не хватало.
Дверь с треском распахнулась.
— Кирюша? — голос дрогнул.
Он вошел, шатаясь. Лицо красное, глаза мутные. Рука сжимала бутылку.
— Чё, старая, деньги считаешь? — хрипло усмехнулся. — Дай сюда.
— Сынок, у меня только на таблетки…
— На «таблетки»! — передразнил он, плюхнувшись на стул. — Ты мне врешь! Всю жизнь врешь! Где мои деньги?
— Какие деньги, Кирюша? Ты же все забрал…
Он резко встал, опрокинув стул.
— Не ври мне! — бутылка грохнулась об пол. — Я знаю, у тебя есть! Тыща! Две! Ты их прячешь, куда?
Мать съежилась. Руки дрожали.
— Нету, родной… Последние пятьсот…
— Врёёёшь! — он рванулся к ней, схватил за кофту. — Сейчас вытрясу из тебя всё!
Она зажмурилась. В голове мелькнуло: «Господи, пусть это сон».
Но тут он занес руку.
И вдруг — закашлялся. Задрожал. Отпрянул, будто обжегся.
— Тьфу, старая! — плюнул. — Воняешь, как покойник!
