Когда умер Дима, Марина несколько дней не чувствовала тела. В прямом смысле. Как будто всё онемело — руки, ноги, лицо, даже сердце. Только глаза работали — смотрели в потолок, на руки дочери, на фотографии, которые она никак не могла убрать со стен.
Он ушёл внезапно. Утром поцеловал в висок, как всегда, сказал: «Ты у меня самая сильная». И через три часа — авария. Фура, занос, лобовое. Насмерть.
Марина тогда не кричала. Не плакала. Она просто сидела, держа за руку восьмилетнюю Аню, и не могла сказать ни слова. Всё говорили за неё: участковый, врачи, ГИБДД, соседи.
Через две недели стало хуже. Потому что начались разговоры:
— Бедная… совсем одна осталась. С квартирой-то что теперь будет?
— А мать его знает, на кого он что записал…
— Ты глянь, а вроде простая баба была, а теперь и хата, и страховка…
Марина делала вид, что не слышит. Но всё слышала. И молчала. Потому что сил не было. Потому что всё, что было внутри — растворилось в его куртке, которая всё ещё висела в коридоре.
На 40-й день пришла Тамара Васильевна. Свекровь. Вся в чёрном, с пластиковыми венками и лицом, как на доске почёта. Торжественно мрачная.
— Вот и всё, дочка, — сказала она, перекрестившись у портрета. — Земля ему пухом.
Марина кивнула, не поднимаясь со стула. Аня играла в комнате, тихо, как будто боялась мешать.
— Только, Марина… — внезапно свекровь села напротив, положив сумку на стол. — Давай по-честному. Надо квартиру продавать. Это же Димкина доля. Половина — моя.
Марина медленно подняла глаза.
— Что?
— Ну как что? Я мать. По наследству мне полагается. Ты же вдова, но и я не чужая. У тебя теперь мужика нет, а у меня сына. Всё по закону. Продадим — поделим. Ты, гляжу, не бедствуешь.
Марина не верила своим ушам.
— Квартиру мы купили вместе. На мои деньги тоже. И по документам она оформлена на меня.
— Ой, да что ты мне рассказываешь. Оформлено… Он муж был. А значит — общее. Половина — моя. И ты будь умной, не упирайся. Всё равно суд всё решит.
И она ушла. Не попрощавшись. Не обняв внучку. Не вспомнив, как сына хоронили. Только звонко щёлкнула замком сумки — и шаги вниз по лестнице.
Марина в ту ночь не спала. Не от злости. От страха. Потому что за всё время с Димой она никогда не чувствовала себя настолько беззащитной. Всегда был он. За плечом. За спиной. На всех документах.
А теперь — одна. Ребёнок. Квартира. Суды. Свекровь с глазами бухгалтерши.
Через неделю ей пришла повестка. Тамара Васильевна подала иск: установление наследственных прав на имущество покойного сына. Прямым текстом: просит признать ½ квартиры своей.
Марина пошла к нотариусу. Потом к юристу. Потом — в налоговую. Везде говорили разное. Кто-то сочувствовал. Кто-то делал лицо: ну что вы хотите, у нас такие законы.
Только один юрист — пожилой мужчина с седой бородой — сказал:
— Если у вас документы на право собственности, и квартира была приобретена до брака или по раздельному вкладу — вы отобьетесь. Но будет грязь. Очень много грязи.
И он оказался прав.
Через месяц началось самое неприятное.
