Звонки. Анонимные.
— Ты у мужа квартиру отжала, тварь!
— Всё равно отсудит!
— Деньги жрёшь — а он в могиле!
Марина боялась выходить из дома. В садик водила Аню с поникшей головой. На почте однажды услышала:
— Это та, вдова… Умная, да? Квартиру на себя переписала, муженек её до конца жизни обеспечил…
Она знала, кто всё это распускает. Тамара Васильевна ходила по родственникам, подругам, соседям. Рассказывала, как «эта змеища обобрала мать родную», как «она, небось, специально мужа в гроб вогнала — чтоб квартирой поживиться».
И чем хуже ей становилось, тем больше Марина понимала: защищаться надо. Спокойно. До конца. Ради себя. Ради дочери. И, как ни странно, ради памяти мужа — потому что он бы не позволил этому случиться.
Вы вдова — значит, слабы. А мне слабо не надо
Процесс шёл медленно.
Сначала — допрос нотариуса. Потом — экспертиза по купле-продаже. Потом — запросы в банк. Суд откладывали дважды. Тамара Васильевна ходила на каждое заседание в чёрной кофте, с фотографией сына в рамке — буквально вынимала из сумки перед судьёй.
— Вот, мой мальчик. Всё ради него. А она… она просто не любит нас. Он хотел, чтобы я была обеспечена. Он говорил, что «мам, я тебе всё оставлю», а она…
Марина слушала и сжимала зубы. Не потому что хотела закричать. А потому что понимала: против неё играет не закон, а образ. Образ вдовы, которая «всё отжала».
Её адвокат — та самая женщина из бесплатной консультации, Лариса Петровна, с острым подбородком и лёгким запахом сирени — хмыкала в зале, наблюдая за шоу.
— Не переживайте, — шептала она. — Мы пройдём это. Главное — не дергаться и говорить спокойно. Судья всё видит.
Но вне суда — становилось хуже.
Как-то вечером, когда Марина с Аней возвращались из магазина, у подъезда стояла Ольга — давняя подруга Тамары Васильевны. Та самая, что вечно с обидой в голосе и сеткой с картошки наперевес.
— Позор, Марина. В наше время вдова так себя не вела. Жили бы вы вдвоём скромно, с матерью его, как положено. А ты… смотри, чтоб совесть потом по ночам не душила.
Марина тогда прошла мимо молча. Но ночью — душила не совесть, а паника. В голове крутились фразы: «что, если они правы?», «а вдруг суд поверит ей?», «куда я с ребёнком?»
Однажды Лариса Петровна спросила:
— У вас есть кто-то из друзей, из близких, кто может быть на слушаниях? Просто сидеть в зале? Сама понимаете, когда истец приходит с народной поддержкой, это действует. Даже если не должно.
Марина задумалась. Был один человек.
Сосед. Павел. Немногословный, с усами и вечной кружкой чая на лавочке. Он однажды помог ей донести коробку с техникой. А потом — сжал плечом, когда увидел её в слезах у лифта.
— Вам помочь чем-то? — спросил он тогда, и это звучало так буднично, что она почему-то ему ответила.
И теперь — позвала. Не ради массовки. Ради того, чтобы было хоть одно знакомое лицо в зале, кроме вечно взвинченной Тамары.
Он пришёл. Просто сел на лавку у стены. И молча смотрел. Ни разу не перебил. Ни слова не сказал. Но Марина чувствовала: она уже не одна.
