— И что? Моя бывшая свекровь десять лет улыбалась, а потом попыталась отсудить квартиру. Люди показывают истинное лицо, когда речь заходит о собственности.
Я молчала. В голове крутились последние недели. Кирилл больше не давил открыто. Он выбрал другую тактику — демонстративная забота об отце. Возил его по врачам, жаловался на тесноту хрущёвки, вздыхал о том, как тяжело старикам в городе.
— А вчера знаешь что было? — я подняла глаза на Марину. — Олег Семёнович привёз рассаду. Сказал, для будущего сада. Уже планирует грядки.
— Господи. А ты что?
— А я стою и не могу слова сказать. Потому что он старый человек. Потому что неудобно. Потому что…
— Потому что ты привыкла уступать.
Это было правдой. Всю жизнь я уступала — в очередях, в спорах, в желаниях. Мама учила быть мягкой. Но она не учила, что мягкость иногда принимают за слабость.
Вечером я приехала в мамин дом. Открыла калитку своим ключом — Кирилл несколько раз намекал, что нужно сделать дубликат для его отца. Я не сделала.
В доме пахло яблоками и старым деревом. На комоде — мамина фотография. Я села на её любимое кресло и закрыла глаза. Что бы она сказала? Уступила бы? Мама всегда была щедрой.
Но дом — это не просто стены. Это память. Это корни. Это то последнее, что связывает меня с ней.
Я достала телефон, набрала Кирилла:
— Я в доме у мамы. Нужно поговорить.
— Наконец-то ты готова обсудить? Еду.
Он приехал через час. Уверенный, спокойный. Сел напротив, сложил руки:
— Ну что, решила?
— Да. Решила.
Я достала из сумки папку. Положила на стол. Кирилл потянулся к ней, думая, что это документы на дом. Открыл. Замер.
— Ты что, серьёзно? Из-за какой-то бумажки?! — документы на развод дрожали в его руках.
— Из-за того, что ты думал, что можешь распоряжаться моим сердцем. Моей памятью. Моей матерью.
— Я просто хотел лучше для всех!
— А я хочу — лучше для себя.
Он вскочил, документы упали на пол:
— Аня, это же глупость! Мы пять лет вместе! Из-за дома рушить семью?
— Не из-за дома. Из-за того, что ты не услышал меня ни разу. Ни одного раза за эти два месяца.
— Я тебя люблю!
— Нет. Ты любишь удобную меня. Которая уступает, соглашается, отдаёт. Но я больше не хочу быть удобной.
Кирилл шагнул ко мне, но я отступила:
— Уходи. Вещи пришлю.
— Ты пожалеешь. Одна останешься, в этом старом доме…
— Не одна. С собой.
Он ушёл, хлопнув дверью. Я осталась сидеть в мамином кресле. На улице темнело. В саду зашелестел ветер — тот самый, который мама называла «вечерним гостем».
Через три месяца развод был оформлен. Я переехала в мамин дом насовсем. Первым делом посадила лилии у крыльца — мамины любимые. Потом починила калитку. Новый замок, новые ключи. Только мои.
Олег Семёнович пытался приехать раз. Постоял у калитки, позвонил. Я не открыла. Больше он не появлялся.
А потом случилось то, во что я перестала верить. Познакомилась с человеком на выставке — я вернулась к рисованию, детскому увлечению. Его звали Михаил. Историк, реставратор. Увидел мои эскизы старых домов.
— Красивый дом, — сказал про один рисунок. — Ваш?
