Когда я закончила, то почувствовала себя живой. Впервые за долгое время я сделала что-то не для кого-то, а для себя. Я убрала холст в шкаф, чтобы никто не увидел, но внутри у меня было тепло. Это был мой маленький бунт.
А потом начались перемены. Я стала рисовать по вечерам, когда все засыпали. Иногда урывками, иногда полночи. Я не показывала свои работы никому, даже Сереже. Это было мое, личное. Но с каждым мазком я чувствовала, что возвращаюсь к себе.
Вера Павловна, конечно, заметила, что я стала меньше суетиться по дому. Она начала ворчать, что я «забила на обязанности». Но я уже не молчала, как раньше.
— Вера Павловна, я не прислуга, — сказала я однажды, когда она снова начала про то, что я «мало делаю». — Я тоже человек. У меня есть своя жизнь.
Она опешила. Впервые за все время я видела, как она не нашлась, что ответить. А я пошла дальше — начала говорить с Сережей. Не просто жаловаться, а четко объяснять, что мне нужно. Что я не могу больше тянуть все на себе. Что его родители должны уважать наш дом, а не командовать.
Сережа сначала отмахивался, но я не сдавалась. Я повторяла, что так больше не будет. Что я не хочу жить, как будто я им всем должна. И, кажется, до него начало доходить.
Через пару месяцев я решилась на большее. Я нашла в интернете местную студию, где проводили мастер-классы по живописи. Это было недалеко от дома, и я записалась на пробное занятие. Когда я туда пришла, то чуть не развернулась у порога — так страшно было. Но я осталась. И это было лучшее решение в моей жизни.
Там я познакомилась с людьми, которые, как и я, искали себя. Была женщина, которая после развода начала рисовать, чтобы справиться с болью. Был парень, который бросил офисную работу и теперь делал иллюстрации для детских книг. Они все были такие разные, но их объединяло одно — они не боялись пробовать.
Я начала ходить на занятия регулярно. Денег уходило немало, но я экономила на других вещах, чтобы позволить себе это. Сережа, к моему удивлению, поддержал. Он даже сказал, что я стала веселее, что ему нравится, как у меня глаза горят, когда я рассказываю про свои картины.
А потом я решилась на разговор со свекрами. Это было непросто. Я боялась, что они обидятся, что Сережа не поддержит. Но я больше не могла молчать.
— Вера Павловна, Виктор Иванович, — начала я, когда мы все сидели за ужином. — Я больше не буду содержать весь дом одна. Это наш с Сережей дом, и мы с ним решаем, как тут жить. Если вам что-то не нравится, давайте обсуждать, но я не хочу больше слышать, что я что-то должна.
Вера Павловна открыла рот, чтобы возразить, но я продолжила:
— Я уважаю вас, но я тоже заслуживаю уважения. Если вы хотите жить с нами, давайте жить как семья, а не как хозяева и прислуга.
Сережа, к моему удивлению, кивнул.
— Мам, Надя права. Мы все должны помогать друг другу.
Вера Павловна молчала, но я видела, что она злится. Виктор Иванович просто кашлянул и сказал, что подумает. И знаете, это был первый шаг.
