Февральские сумерки опускались на город, когда Лариса Краснова в очередной раз стояла перед дилеммой, терзавшей её каждую вторую смену. В маленькой кухне их двухкомнатной квартиры на окраине пахло гречневой кашей и котлетами — ужин, который она наспех приготовила для дочери. За окном мела позёмка, и в жёлтом свете уличного фонаря снежинки казались золотой пылью.
— Светочка, милая, — начала она, присаживаясь на корточки перед дочерью, чтобы их глаза оказались на одном уровне, — мне снова нужно на ночную смену, а тётя Маша уехала к сестре в Тулу… Семилетняя Света подняла глаза от толстого тома сказок Андерсена — подарка на прошлый день рождения — и с той серьёзностью, которая всегда удивляла мать в столь юном создании, произнесла:
— Мама, я понимаю твоё беспокойство. Но разве мы не обсуждали этот вопрос множество раз? Я буду вести себя тихо, читать книгу, а когда устану — лягу спать на диванчике в ординаторской. Никто и не заметит моего присутствия.
Лариса невольно улыбнулась. Эта манера изъясняться, словно маленький профессор, появилась у Светы после того, как она начала запоем читать классику из домашней библиотеки, доставшейся от бабушки-филолога. Соседи поначалу терялись, услышав от ребёнка фразы вроде «позвольте мне высказать своё мнение по данному вопросу», но потом привыкли.
— Ах, Светлана Игоревна, — вздохнула Лариса, обнимая дочь, — что бы я без тебя делала? Только обещай мне…
— Не показываться на глаза твоему начальству и вообще вести себя так, словно меня там нет, — закончила за неё Света. — Обещаю, мамочка.
Городская больница № 17 встретила их запахом хлорки и лекарств — запахом, к которому Лариса за три года работы так и не смогла привыкнуть полностью. В вестибюле дежурила Клавдия Петровна, пожилая вахтёрша, которая при виде Светы только покачала головой, но ничего не сказала — не впервые.
— Ларочка, опять с convoy? — из-за угла показалась Татьяна, молодая практикантка, с которой они работали в паре.
— А что делать, Танюш? Не могу же я её одну на всю ночь оставить.
Они шли по длинному коридору третьего этажа — терапевтическое отделение. Стены, выкрашенные в тот особый больничный зелёный цвет, который почему-то считался успокаивающим, были увешаны плакатами о вреде курения и пользе мытья рук. Из палат доносились приглушённые голоса, покашливание, звон посуды.
— Слышала новость? — понизив голос, заговорила Татьяна. — В реанимации тот молодой бизнесмен, Михаил Петрович кажется, всё без сознания. Уже второй месяц. Врачи в недоумении — вроде бы идёт на поправку, а потом снова ухудшение. Жена его каждый день приходит, плачет. Красивая такая, ухоженная. Жалко её.
Лариса сочувственно кивнула. За годы работы она повидала немало человеческого горя, но так и не научилась относиться к нему равнодушно.
