Влетаю я, значит, как фурия на кухню, готовая молнии швырять, бить и крушить, а там…. Сидит Максим на стуле у окна, оголённые ноги в тазике с водой, парок струится, уронил голову на грудь — дремлет. И такой вид у него, нет, не жалкий, а очень усталый, даже где-то трогательный. Вот как увидела я это всё, так мой весь пыл, пшикнул точно сырая спичка, и погас. Стою, дура дурой, пыхтю, покачивая черенком. И нет никакого желания шуметь, а наоборот, вести себя как можно тише.
Ладно, решила, пусть поразмокает, подремлет, потом может тихо — мирно разойдёмся. Не хочу скандала с привлечением милиции.
Прикрыв дверь кухни, я удалилась. Последующие полчаса вела себя так, будто в квартире как обычно одна: спокойно приняла ванну, простирнула бельё. Когда сушила волосы феном, вдруг подумала: а что если Максим вылечился и трезво рассудил вернуться на пепелище семьи с целью её возродить? Смогу ли я себя переломить и…простить? Да, в душе моей один лишь песок, но ведь при усилии можно и пустыню превратить в цветущий сад. Готова ли я к этим усилиям? Пожалуй, нет. Не объём работы меня пугает, а то, что… нет любви к партнёру. И не только любви, даже простого уважения. И уже никогда не будет. Простить может я и прощу, сделав скидку на болезнь, но вот снова полюбить… Вряд ли.
«Не говори „гоп“, пока не перепрыгнула», — вспомнилось любимое папкино. Ах, папка, папка, хорошо, что ты не узнал, как обидели твою дочу. А то бы этот кретин сейчас не ноги парил, а дотлевал на кладбище, ну, а ты, как записано в судьбе, умер бы от инфаркта.
Вспомнив отца, я всплакнула. И чем больше я теряла слёз, тем мягче становилась. Нет, точно я ненормальная! В какой-то момент мне даже захотелось пойти на кухню, приготовить обед, накормить этого идиота, а потом уже со спокойной совестью выпроводить. На этот раз навсегда.
Максим пребывал всё в той же позе, ничегошеньки не изменилось. Даже остывшая в тазике вода не пробудила его. Если бы не его дыхание, можно принять за восковую фигуру смертельно уставшего мужчины. Прежняя трогательность исчезла — сейчас, глядя на него я испытывала лишь жалость, обычную человеческую жалость. И в первые минуты даже порывалась разбудить, проводить в постель, чтобы поспал по-человечески. Но вовремя себя остановила, как чужую одёрнула: с чего это ему такие поблажки?
Стараясь не шуметь, достала из холодильника сковородку со вчерашней гречей и тремя котлетами, поставила разогревать. И как-то само собой получилось, что осталась стоять «над душой» у сковороды, а между делом бесцеремонно рассматривала Максима. Странно, вид не психа, а вполне нормального человека, не запущенного, разве что трёхдневная щетинка, но она органично вписывалась в общую картину и не создавала неряшливости, как бывает у некоторых мужчин. Совершенно исчезли следы былых запоев. Неужели у нас в психушках научились возвращать людей в общество в лучшем виде? Верится с трудом, но как говорится факт налицо.
