Дмитрий замялся. Он явно ожидал другой реакции — слез умиления, объятий, обещаний все забыть и простить.
— Тонь, — он переминался с ноги на ногу, — я тут подумал…
— Может, ты вернешься к готовке? Ну, как раньше?
Она не торопилась отвечать.
— Просто… — Дмитрий опустился на диван, все еще держа букет. — Понимаешь, эта вся еда из магазинов — совсем не то. Невкусно. И дорого. У тебя так вкусно получалось всегда.
— Получалось, — согласилась Антонина. — Потому что я тратила на это время и силы. И деньги, кстати.
— Вот! — он оживился. — Давай так: мы делим расходы на продукты пополам. Честно, фифти-фифти. Ты покупаешь половину, я половину. И ты готовишь. Как тебе?
Антонина отставила журнал.
— Подожди. Я правильно понимаю? Я плачу половину за продукты. И я же готовлю. Бесплатно.
— Ну… — он заморгал, словно впервые увидел очевидный изъян в своей логике. — Это же для нас обоих.
— Для нас обоих я работала восемь лет. Все было на мне: стирка, готовка, уборка. А теперь ты хочешь, чтобы я продолжала работать на тебя, но при этом еще и скинулась деньгами?
— Ты как-то неправильно формулируешь…
— Я формулирую так, как есть.
Розы в его руках выглядели все более жалко.
— То есть ты отказываешься? — в его голосе мелькнула обида, искреннее непонимание человека, которому отказали в чем-то совершенно, по его мнению, естественном.
— Да, Дим. Отказываюсь.
— Потому что это не партнерство. Это эксплуатация.
Следующие недели превратились для Дмитрия в затяжной кошмар.
Он жаловался. Постоянно, нудно, с однообразием капающего крана.
— Деньги кончаются, — бубнил он за завтраком, ковыряя пригоревший омлет. — Не понимаю, куда все уходит.
— На еду, наверное, — ответила Антонина, намазывая тост авокадо. Авокадо она тоже стала покупать себе — раньше считала расточительством.
— Это все из-за раздельного бюджета.
— Раздельный бюджет был твоей идеей.
— Но я не думал, что будет так!
Она пожала плечами, допила кофе и упорхнула на работу.
Дмитрий допустил ошибку и поэтому страдал. Питался дошираком и пельменями. Ходил голодный и злой. И продолжал верить, что это жена виновата в его несчастьях.
А Антонина… Антонина расцветала.
Она обнаружила, что вечера могут быть длинными и принадлежать ей одной. Что можно читать книги, не прерываясь на «а что на ужин?». Что можно гулять после работы, встречаться с подругами, ходить в кино — просто потому, что хочется.
Деньги, которые раньше уходили на семейный быт, теперь оставались у нее. Она купила себе новое платье — не на распродаже, а просто понравившееся. Записалась на курсы итальянского — давняя мечта, вечно откладывавшаяся на потом. Обновила гардероб.
Домашнее рабство — она впервые назвала это так, мысленно, без стыда и оправданий — закончилось. И оказалось, что без него жить удивительно, восхитительно хорошо.
Дмитрий этого не замечал. Или не хотел замечать.
