Она развернулась и ушла в комнату. Максим остался один в ванной комнате, где на белой плитке чернели следы от резиновых ножек машины, которой больше не было. Он смотрел на эти следы и впервые за много лет по-настоящему задумался о том, что же он на самом деле сделал.
В ту ночь они снова не разговаривали. Но теперь молчание было другим. Не обиженным, не гневным. Просто пустым. Как та ванная комната без стиральной машины.
Утром Екатерина встала рано, оделась и взяла сумку.
— Я к отцу, — бросила она, не глядя на Максима. — Операция сегодня. Вернусь поздно.
Он сидел на кухне с чашкой кофе и смотрел в окно. Не обернулся, когда она говорила. Просто кивнул.
— Катя, — окликнул он, когда она уже была в прихожей.
Она остановилась, не оборачиваясь.
— Я… — он замолчал, подбирая слова. — Я хотел как лучше.
— Знаю, — тихо ответила она. — Для своей мамы ты хотел как лучше. Я тоже хотела как лучше — для своего папы. Теперь у нас нет стиральной машины, но зато есть понимание, что мы хотим лучшего для разных людей.
Она вышла, закрыв за собой дверь. Максим остался сидеть на кухне. Кофе остыл, но он продолжал держать чашку в руках, глядя в окно на серое утреннее небо.
Он думал о том, что вчера был абсолютно уверен в своей правоте. О том, как легко было объяснять жене, что важно, а что нет. О том, как просто было делить родителей на «своих» и «чужих», проблемы на «серьёзные» и «терпимые».
Теперь, сидя в квартире без стиральной машины, которую он сам купил и сам же сделал бесполезной, Максим вдруг понял: он не был главой семьи. Он был просто эгоистом, который прикрывал своё равнодушие громкими словами о мужской ответственности.
Катя не кричала, не устраивала скандалов. Она просто показала ему зеркало. И отражение в этом зеркале оказалось мерзким.
Вечером, когда Екатерина вернулась из больницы, уставшая и бледная, но с облегчением в глазах — операция прошла успешно — Максим встретил её у двери.
— Прости, — сказал он. — Прости меня. Я был полным идиотом.
Она молча сняла туфли, повесила куртку.
— Я позвоню маме, — продолжал он. — Скажу, что заберу машинку обратно. Мы установим её здесь. А для мамы купим позже, когда накопим. Или я один накоплю. Из своей зарплаты. Это будет правильно.
Екатерина посмотрела на него долгим, оценивающим взглядом. В её глазах ещё оставался тот холод, но он начал таять. Медленно, неохотно, но таять.
— Твоя мама уже привыкла к новой машине, — тихо сказала она. — Пусть остаётся у неё. Мы как-нибудь справимся. Главное, чтобы ты понял одну вещь: семья — это не только твои родители. Семья — это наши родители. И когда одному из них плохо, мы решаем вместе, как помочь. А не по принципу «мой важнее твоего».
Максим кивнул. Он чувствовал, как у него першит в горле, как хочется сказать ещё что-то, объясниться, попросить прощения по-настоящему. Но Екатерина устало прошла мимо него в комнату, и он понял: слова сейчас ничего не значат. Теперь он должен доказывать делами.
