— Шанс? — переспросила Елена. — Шанс на что? Чтобы ты через год снова решил, что я «надзиратель», и нашел новую Юлечку, но уже был умнее и подготовил почву? Нет, Андрей.
Она встала и подошла к окну. Ветер стих, дождь перестал.
— Я даю тебе час. Собирай свои вещи. Только свои. Одежду, личные предметы. Машину оставишь, ключи на стол. И уходишь.
— Куда мне идти? — в его голосе были слезы. — К матери? В «однушку» на окраине?
— Это не мои проблемы. Можешь к Юлечке, если она пустит тебя без денег и машины. Можешь к маме. Ты же хотел свободы? Ты кричал, что задыхаешься? Дыши полной грудью, Андрей. Ты свободен.
— Лена, пожалуйста… Я люблю тебя…
Она резко повернулась.
— Не смей. Не смей произносить это слово. Ты собирался обобрать меня и бросить. Ты шантажировал меня нашим прошлым. Ты предал всё, что у нас было. У любви нет ничего общего с тем, что ты сделал.
Андрей понял, что это конец. Он встал, шатаясь, как пьяный. Посмотрел на нее еще раз — на женщину, которая двадцать лет была его стеной, его тылом, и которую он так глупо и бездарно потерял.
Он пошел в спальню. Елена слышала, как он открывает шкаф, как шуршит молния сумки. Она не пошла контролировать. Ей было все равно, возьмет ли он лишнюю рубашку или нет.
Через сорок минут он вышел в прихожую с двумя спортивными сумками.
— Ключи от машины, — напомнила Елена.
Он молча положил брелок на тумбочку. Рядом положил ключи от квартиры.
— Я… я буду подавать на развод сам? — спросил он тихо.
— Как хочешь. Можешь сам, могу я. Мне все равно. Главное — исчезни из моей жизни. И если ты попробуешь хоть раз открыть рот насчет раздела имущества или начнешь поливать меня грязью общим знакомым — папка с твоими рабочими подвигами ляжет на стол генеральному директору. Ты меня понял?
— Понял, — он опустил голову.
Он открыл дверь и вышел в подъезд. Елена тут же повернула задвижку. Щелчок замка прозвучал как финальная точка в длинном и, как оказалось, плохом романе.
Она прислонилась спиной к двери и глубоко вдохнула. Ноги не держали. Наконец-то пришли слезы. Она плакала не об Андрее. Она плакала о себе, о том времени, которое потратила на иллюзию. О том, что так долго не замечала очевидного.
Телефон зажужжал. Дочь. Катя.
Елена вытерла лицо, глубоко вздохнула, чтобы выровнять голос, и ответила.
— Мам, привет! Как дела? Что-то папа не отвечает, я хотела спросить про выходные.
— У папы… перебои со связью, милая. Он переехал.
— В смысле? Куда? В командировку?
— Нет. Мы расстались, Катя. Папа больше с нами не живет.
На том конце повисла пауза.
— Мам… Ты как? Ты плачешь? Приехать?
— Не надо, родная. Я в порядке. Правда. Я просто… просто начала генеральную уборку. Вынесла старый хлам из дома.
— Ну… если хлам старый и мешал жить, то туда ему и дорога, — мудро заметила дочь. — Я тебя люблю, мам.
Елена положила трубку. Она оттолкнулась от двери, прошла на кухню. Жаркое остыло, но есть не хотелось. Она открыла окно. Свежий, холодный воздух ворвался в квартиру, выдувая остатки запаха мужского одеколона и напряжения.
