Ирина мечтала сбежать из дома куда глаза глядят. Хоть на недельку. И тут подвернулась горящая путевка в санаторий. Женщина за день собрала необходимые бумажки, за вечер — вещички и утром выпорхнула из квартиры как птица из клетки.
Как будут жить без нее домочадцы ее не волновало. Муж давно опостылел, дочь — отравила существование.
Первые дни в санатории отвлекли Ирину от семейных проблем, но ненадолго. Новые знакомые, приятные процедуры, вечерние развлечения не радовали. Наоборот: раздражали. Женщина не могла смотреть на счастливые лица, поддерживать безобидную болтовню, тем более танцевать на санаторных вечеринках.
Брови ее всегда были нахмурены, губы плотно сжаты, страдальческие глаза — на мокром месте. Отдыхающие видели это, поэтому и держались от Ирины подальше, лишний раз не беспокоили.
Соседка по палате Галина Сергеевна не выдержала:
– Ну что с тобой такое, Ирочка? — спросила она как-то вечером, — никогда не улыбаешься, ходишь, словно тень, никого вокруг не замечаешь. Да забудь ты о своих проблемах! Хотя бы на время. Ты же отдыхать приехала!
Ирина недобро зыркнула на пожилую женщину:
– Какое ваше дело?! Оставьте меня в покое! — закричала она и… разрыдалась.
– Поплачь, поплачь, милая, — Галина Сергеевна села поближе, приобняла Ирину и стала гладить по спине, — легче станет. Вся боль через слезы выходит. А держать ее в себе не нужно. Так и заболеть можно.
Ирина продолжала рыдать. Причем в голос, почти как плакальщицы на похоронах. Наконец, успокоилась, и действительно почувствовала некоторое облегчение.
– А еще тебе на исповедь сходить нужно, — сочувственно заговорила Галина Сергеевна, — рассказать о своей беде, покаяться. Жизнь совсем по-другому пойдет. Вот увидишь. Хочешь, я с тобой схожу: здесь неподалеку церквушка есть. Я уже была. Батюшка там — такой простой, ласковый.
Ирина снисходительно посмотрела на сердобольную женщину, несколько секунд помолчала, будто собиралась с мыслями и сказала:
– Если ваш батюшка меня послушает — озвереет. Не могу я… Не поймет никто… Я и сама не понимаю…
– Ну, не хочешь батюшке исповедоваться, мне расскажи о своем горе, — предложила Галина Сергеевна, — кто знает, вдруг я смогу помочь. А только нужно вытащить зло на свет Божий. Так оно слабее станет, понимаешь? Не волнуйся, я никому не скажу. Чего только я не слыхивала на своем веку.
– Такое — вряд ли. Не знаю, сумею ли слова подобрать.
– А ты посиди, подумай. А я пока чайку заварю.
– Нет, не надо чая. Или сейчас, или…потом не смогу.
Галина Сергеевна села напротив и приготовилась слушать. Весь ее облик говорил об этом. Женщина смотрела в глаза с таким сочувствием и такой любовью, что Ирина, наконец, решилась:
– Я ненавижу свою дочь! — выдохнула она.
Галина Сергеевна вздрогнула, но не произнесла ни слова.
Ирина, видя, что соседка не вскочила, не убежала, не принялась тут же читать нотации, продолжила:
– Пока была грудной, я за ней ухаживала, заботилась и мне казалось, что люблю ее. Искренне. Я же мать.
