Севка стал хмурым, разговаривал мало, под любым предлогом ложился спать на диване. И у Ани все чаще стала возникать мысль, что мама, возможно, не так уж и была не права.
А потом муж не пришел вечером домой после корпоратива: дескать, пил с коллегами по цеху. Виноватым себя не чувствовал и прощения не просил. И, вообще, наутро вел себя не как нетрезвый муж, вернувшийся в шесть часов утра, а как хозяин жизни, который всегда прав.
И Анна Петровна поверила этому объяснению: у нее просто не было других вариантов. Точнее, сделала вид, что поверила. Но все имеющиеся у нее подозрения относительно Севы переросли в уверенность.
Атмосфера дома была тухлая. Как будто с продажей прежнего жилья и переездом заодно продали и все остальное: любовь, уважение и спокойствие.
Мужа почти все время не было дома. Он приходил поздно, ужинать часто отказывался, практически не разговаривал и стелил себе в привычном месте — на диване.
Женщина измучилась неизвестностью, хотя уже было ясно, что надо валить. Но пока сделать это не было сил: нужен был этот самый ускорительный пендель. И он не заставил себя ждать. Вскоре Севка опять не пришел ночевать: и сделал это без всякого корпоратива.
На немой вопрос жены, которая уже собиралась звонить в морг, ответил с издевкой:
— Ну, ты же у нас умная — придумай что-нибудь сама.
После чего завалился на свое лежачее место, в чем был: сняв только пальто и ботинки.
И тогда наутро отчаявшаяся Аня (был выходной) напросилась в гости и поехала к общим друзьям на предмет поговорить: к супругам, которые раньше были друзьями мужа.
Семейная пара путалась в показаниях и отводила глаза. Но «при допросе с пристрастием» раскололась, и тут выяснилось, что у любимого мужа уже три года, как параллельно существует вторая семья.
Которая, в отличие от их с Аней, является, как бы, основной: там подрастала дочка. И именно туда собирался уйти после развода Севка — мама оказалась права.
«Вот … какой — подумала Анечка: теперь понятно, почему ему не был нужен еще один ребенок».
И потом женщина, как бы, закаменела: все оказалось не просто плохо, а сильно плохо. И к этому она не была готова.
А на вопрос, почему молчали столько? Она получила вполне резонный ответ:
— Друг просил не трепаться.
Было ясно, что с такими друзьями и врагов не надо. Женщина хотела сказать им на прощанье: «Таких друзей — за нос и в музей», — только использовать другое, более подходящее к случаю слово.
Но решила не метать бисер перед кем, ни по̀падя. И уехала гордо молча: нужно было понять, что это все уже — вчерашний день. И муж, и все остальные.
Сразу поехала к маме — очень хотелось, чтобы пожалели. И там выложила все, как есть, прерывая рассказ короткими всхлипываниями. И мама, конечно же, выслушала, и пожалела.
И, хотя оказалась права, нисколько по этому поводу не злорадствовала, понимая, что дочь все это сделала не потому, что была недостаточно умная, а потому, что слишком любила того, кто этой высокой во всех смыслах любви оказался не достоин.
