— Не знаю, — повторила Вера. — Сейчас я не знаю ничего. Только то, что не могу больше находиться здесь.
Дом родителей в пригороде встретил её тишиной и запахом яблок. Последние годы они сдавали его, но сейчас он пустовал. Вера открыла окна, впуская весенний воздух, и начала приводить комнаты в порядок. Не думать. Только делать. Мыть, чистить, стирать пыль. Вечером рухнула в кровать без сил и проспала двенадцать часов.
Александр звонил каждый день. Она не отвечала. Он присылал сообщения — она не читала. По ночам она не спала. Лежала, уставившись в потолок, и пыталась собрать себя по кусочкам. «Кто я вообще теперь?» — крутилось в голове. — «Вера, жена Александра? Нет, скорее, полужена. Треть жены. Или четверть? Интересно, сколько времени он уделял каждой из нас?» Горькое веселье охватывало её, а потом снова накатывала пустота.
Телефон она отключила на третий день. Не выдержала этих бесконечных «Прости», «Давай поговорим», «Я всё объясню». Банальности. Как в дешевом сериале.
Через неделю на пороге нарисовалась Лена — прилетела из своей Канады, бросив работу, перепуганная до полусмерти их семейным апокалипсисом.
— Мам, ты что творишь? — с порога налетела она, бросая чемодан в углу веранды. — Телефон отключен, на имейлы не отвечаешь… Отец там на стенку лезет, меня завалил звонками. Что происходит вообще?
Вера смотрела на дочь — такую похожую на Александра. Те же глаза, тот же упрямый подбородок.
— У твоего отца другая семья, — просто сказала она. — Женщина по имени Ирина. И сын, Сергей. Ему лет шесть-семь.
Лена застыла, не веря своим ушам.
— Это какая-то ошибка, — наконец выдавила она. — Папа не мог…
— Мог, — Вера грустно улыбнулась. — И сделал. Я видела их переписку. Была у их дома. Это правда, Лен.
Дочь долго молчала, переваривая информацию. Потом тихо спросила:
— И что ты будешь делать?
— Не знаю, — в который раз повторила Вера. — Я всё ещё не знаю.
Но где-то внутри уже зарождалось понимание. Она была не просто женой Александра. Не просто матерью Лены. Она была Верой — женщиной, которая тридцать лет отдала семье, но у которой всё ещё была своя жизнь. И эта жизнь не должна строиться на лжи. Постепенно к ней стали возвращаться старые увлечения. Когда-то, сто лет назад, она писала. Строчила заметки в институтскую газету, вела дневник, даже пробовала рассказы. Папа всё хранил вырезки с её статьями, гордился — его дочь на журфаке! А потом… потом жизнь завертелась. Пелёнки, готовка, отчеты на работе, Сашины командировки. «Ну какое тут писательство, Верунь, ты серьезно? У тебя муж, ребенок, о чем ты?»
А теперь ей было о чем.
Сначала она просто исписывала страницы черновика бессвязной желчью. «Ненавижу», «Как ты мог», «Тридцать лет коту под хвост». Потом стала перечитывать, морщиться от собственного нытья. Начала выстраивать мысли, копать глубже. «Почему я не видела? Что я делала не так? А что, если бы я узнала десять лет назад? А что, если бы никогда не узнала?»
