В тот вечер Людмила что-то почувствовала ещё до того, как повернулся ключ в замке. Стоя у плиты, где кипело варенье из яблок, собранных на их даче, она вдруг замерла с деревянной ложкой в руке. Что-то изменилось в воздухе, словно перед грозой.
Виктор вошёл в кухню не разуваясь. Это уже было странно — за тридцать пять лет совместной жизни выработались свои ритуалы: тапочки в прихожей, руки помыть, потом уже на кухню.
— Люда, — сказал он, и она сразу поняла: случилось.
В его голосе не было привычных ноток, тех, что прорезаются в мужском баритоне после многих лет брака: лёгкой усталости и ещё более лёгкой нежности. Теперь он говорил иначе — будто выталкивал слова.
— Что такое, Витя? — она отодвинула кастрюлю с варки. — Что-то на работе?
Он не сел, хотя она машинально отодвинула стул. Просто стоял, сжимая и разжимая кулаки, как делал всегда, когда нервничал.
— Я ухожу, Люда.
Три слова как три удара под дых. Она даже не сразу поняла, о чём он.
— Куда уходишь? — глупо спросила она. — В гараж?
Их дом стоял на окраине небольшого городка, и у Виктора был отдельный гараж в ста метрах от дома. Иногда он уходил туда вечерами — что-то мастерить, возиться с машиной, просто сидеть с друзьями.
— Нет, — он тяжело вздохнул и наконец посмотрел ей в глаза. — Я ухожу совсем. От нас ухожу. Я встретил другую женщину. Я люблю её. Прости.
Мир не рухнул. Не почернело небо, не разверзлась земля. Просто кухня вдруг стала какой-то слишком яркой, а звуки — слишком громкими. Тиканье настенных часов. Бульканье варенья в кастрюле. Стук собственного сердца.
— Я не понимаю, — прошептала Людмила. — Как это — уходишь? Куда? К кому?
— К Ольге, — ответил он, опуская глаза. — Она работает у нас в отделе последний год. Ей сорок пять. Мы…
— Постой, — перебила Людмила. — А как же мы? Тридцать пять лет вместе? Дом, который вместе строили? Сыновья? Внуки? Как же я?
— Я устал жить в рутине, — его голос звучал глухо, словно из-под воды. — Каждый день одно и то же. Дом-работа-дом. Ты не понимаешь, Люда. С ней я чувствую себя снова молодым. Живым. Она смотрит на меня и видит не просто… не просто функцию. Она даёт мне то, чего ты больше не даёшь.
— Не даю? — переспросила Людмила, и внутри что-то надломилось. — Чего я не даю, Витя? Тридцать пять лет я готовила тебе завтраки и ужины. Стирала твои рубашки, гладила их по две минуты на каждый рукав, как ты любишь. Выслушивала твои рассказы о работе. Родила тебе сыновей. А ты говоришь — не даю?
— Дело не в быте, — он покачал головой. — Ты… ты перестала меня видеть, Люда. Мы живём рядом, как соседи. Когда мы в последний раз говорили о чём-то, кроме счетов, болячек и ремонта на даче? Когда мы смеялись вместе? Смотрели друг на друга — не просто мимоходом, а по-настоящему?
Людмила молчала. Хотела возразить, но слова не находились. Когда? Она не могла вспомнить.
— Я собрал вещи, — продолжил он. — Самое необходимое. Остальное заберу потом. Мы с Ольгой сняли квартиру. Пока. Потом посмотрим.
