Старый шкаф натужно скрипнул, когда мы с сыном сдвинули его к центру комнаты. Пыль взметнулась к потолку, заставив меня чихнуть. Игорь распахнул окно.
— Мам, тебе помочь разобрать вещи?
Я покачала головой, рассматривая открывшийся участок стены. Обои здесь выцвели меньше — бледно-голубые, с едва заметным рисунком. В этом углу Серёжин письменный стол стоял больше тридцати лет. А потом — шкаф. Никогда эта стена не видела солнца.
— Не нужно, сынок. Я сама.
Игорь вздохнул, но настаивать не стал. Ему пора было возвращаться — жена, дети, работа. А я… у меня теперь только прошлое. И этот ремонт — способ отвлечься, сделать хоть что-то своими руками. После смерти Серёжи прошло уже два года, а я всё ещё жила в пространстве, где всё напоминало о нём.
— Позвони, если что-то понадобится, — Игорь чмокнул меня в макушку. — И рабочим сразу звони, если начнут халтурить.
Я кивнула, благодарная сыну за заботу. Когда он ушёл, я медленно обвела взглядом комнату — Серёжин кабинет, как мы его называли. Хотя какой кабинет — просто маленькая комнатка, где муж проводил свободное время. Читал, возился с документами, иногда чинил что-то мелкое. Сюда же уединялся, когда был чем-то расстроен.
— Мне нужно побыть одному, — говорил он в такие минуты.
Я не возражала. За тридцать семь лет брака привыкла к его молчаливости, к тому, что некоторые уголки своей души он держит закрытыми. «У каждого должно быть своё тайное место», — так говорила моя бабушка. У Серёжи — этот кабинет.
Не хотелось начинать ремонт сразу после его смерти — казалось кощунственным. Но прошло два года, и пыльное, затхлое помещение с обшарпанными стенами стало угнетать. «Пора что-то менять», — решила я, когда обнаружила на потолке жёлтое пятно от протечки сверху.
Ремонтники должны были прийти завтра, и сегодня я собиралась освободить комнату от мебели и вещей. Открыла старый шкаф — книги, папки с документами, коробки с какими-то запчастями. Целая жизнь, рассортированная по полкам.
Я начала снимать книги, когда внимание привлекла странная неровность на стене. В углу, частично скрытая шкафом, виднелась маленькая выемка — будто кто-то аккуратно выдолбил в штукатурке небольшую нишу размером с ладонь. В центре было что-то металлическое — ручка? Петля? Я осторожно потянула, и участок стены размером примерно тридцать на тридцать сантиметров поддался. Это оказался кусок гипсокартона, искусно замаскированный под общую отделку.
Сердце забилось чаще. За фальшивой стеной обнаружилась небольшая ниша, а в ней — металлическая коробка из-под печенья с рождественским узором. Таких теперь уже не выпускают. Я осторожно достала её, удивляясь внезапной дрожи в руках.
Коробка была не заперта. Внутри — стопка пожелтевших писем, перевязанных выцветшей лентой, какие-то документы, фотография в рамке лицом вниз и конверт с надписью «Елене» — аккуратным Серёжиным почерком.
Дыхание перехватило. Письмо мне? Почему он никогда о нём не говорил? Что могло быть таким важным, чтобы прятать за стеной?
