Она жила за мой счёт, в моей квартире, и ещё возмущалась, что я слишком много работаю. Логика — железная.
А вечером — телефон в руках, лицо просветлённое:
— Кристинка, ну конечно! Я тебе докину. Ещё тысяч пять. Купите детям ботинки получше. Весна же. А у меня всё есть, не волнуйся. Тут всё своё.
И она продолжала делать мне замечания, пересматривала мои продукты, укладывала мои полотенца по-своему, жаловалась сыну, что я «вечно в телефоне» и «ничего не готовлю». А он молчал. Просто опускал глаза. Разговаривать с матерью он не умел. Или не хотел.
— — —
Иногда я мечтала, что свекровь выиграет в лотерею и снимет себе хоть комнату. Иногда — что я сама съеду. А иногда — что проснусь, и её просто не будет. Исчезла. Как в сериале: уехала на дачу и решила остаться там навсегда. Без драмы, без слёз. Просто ушла.
И всё же я не злая. Просто мне хочется вернуть тишину. Свой дом. Кухню на рассвете. Кота, который больше не поносит от колбасы. И мужа, который не прячется от меня и не ходит, будто у него камень на груди.
А муж…
Он начал опаздывать.
Он начал молчать.
Он просто почти… исчезал.
И, наконец, до меня дошло:
Она не гость. Она поселилась. И уезжать не собирается.
И тогда я поняла: если я не заговорю, то исчезну и я. Останется только послушная, вежливая тень, которая уступает тапочки и выслушивает, как у чужой семьи всё правильно.
Вечером я позвала свекровь на кухню. Без ужина. Без улыбки. Просто сказала:
— У вас есть две недели, чтобы найти, где жить.
Она застыла, как будто её окатили холодной водой.
— Что ты такое говоришь? Я же не просто так пришла. Я Кристине помогла! У неё дети, муж… ну неудача, ну бывает. Ей тяжело! Я ради неё всё отдала! А ты теперь меня выгоняешь?
— Я вас не звала. У вас есть дочь, которой вы всё отдали. К ней и идите. У неё дети — вот пусть дети бабушку и приютят.
— Ты бы знала, как им тяжело! Как она устала! Она звонит, и у меня сердце разрывается! А ты… ты хочешь, чтобы я оказалась на улице?
— Вы не на улице. У вас есть пенсия, есть социальное жильё, есть дочь. А у меня есть только нервный тик от ваших «советов». Я не тваша дочь. Я вам не обязана.
— А мой сын? Он тоже тебя послушает?
Я посмотрела ей в глаза:
— Мой муж — взрослый человек. Он может сказать, что думает. Но я больше не буду жить в доме, где я — бесплатная прислуга с неправильным кофе.
Она рыдала. Театрально. Громко. С причитаниями: — Вот что я за мать, что мне теперь никто не нужен! Никому! Отдала всё — и осталась одна…
А я молчала. Просто смотрела, как эта женщина, которая каждый день рассказывала мне, как я живу неправильно, впервые столкнулась с тем, что не всё ей позволено.
— Мария Андреевна, это моя квартира. И вам здесь же неуютно — вы сами говорили, диван неудобный, дует, и с едой «всё не то». Вам бы лучше где-то поспокойнее. И к внукам ближе.
Она ушла звонить Кристине. Та в шоке. Не готова брать. Но, похоже, придётся.— Не моя проблема.Впервые за два месяца я сварила кофе и не услышала в ответ:
