Сначала она просто исчезла. Наташа, соседка с третьего этажа. Маленькая, худенькая, всегда в пальто с оторванной пуговицей и с пакетом из «Пятёрочки» в руке. Шла быстро, как будто опаздывала, но никогда никуда не спешила на самом деле. Всегда одна. Иногда курила у подъезда, затягиваясь коротко, будто боялась, что сигарета раскроет о ней больше, чем нужно. Никто особо не заметил, когда она перестала появляться во дворе. Ну, мало ли — заболела, уехала, затеяла ремонт. В доме таких исчезновений было много, и никто никуда не спешил с вопросами. Шум, быт, обыденность — всё съедало внимание, как чернила на старой бумаге. Только пустота на скамейке перед подъездом осталась — маленькое, незаметное напоминание о человеке, которого больше нет.
Но Артём заметил. Ему было одиноко. Он только переехал — развод, разъезд с ребёнком, потеря работы. В новом доме всё казалось чужим и ненастоящим, как комната в хостеле. Соседи не здоровались, лифт застревал, даже утренний свет казался тусклым. А Наташа — она улыбалась. Иногда оставляла ему записку, если почтальон приносил что-то не туда: «Кажется, это ваше». Один раз принесла банку варенья — сказала, лишняя. Он попробовал — оказалось горькое, будто из ягод, сорванных слишком рано, с привкусом зелёного лета, которого никто не дождался. Но съел. Из вежливости. Или из тоски. Или потому, что впервые за долгое время кто-то постучал в его закрытую жизнь. Потом он начал ждать её шагов за стеной — лёгких, чуть торопливых. Иногда даже открывал дверь заранее, будто надеялся, что она снова появится с чем-то простым и неожиданно важным.
Через две недели он начал замечать запах. Не явный, но такой, от которого хочется проветрить, даже если на улице зима. Он стучал в её дверь. Звонил. Тишина. Наконец вызвал участкового. Приехали, вскрыли. Она лежала в коридоре. Похоже, споткнулась — уронила пакет, он порвался, разлетелись яблоки. И она упала.
— Сердце, — сказал врач. — Или инсульт.
Квартиру опечатали. Артём потом долго вспоминал, как там пахло. Не смертью — одиночеством. Пахло затхлой пылью, оставленной дыханием, которого больше не будет. Вещи были разложены по полочкам, книги аккуратно подписаны тонким почерком, на подоконнике стояли вялые кактусы, каждый с именем, будто у каждого был свой характер, своя роль в её молчаливой пьесе одиночества. Оказалось, её никто не искал. Ни родственников, ни друзей. Он остался единственным, кто написал заявление в ЖЭК. Один человек из всего города, кому оказалось не всё равно.
Прошло три месяца. Он просыпался ночью от мыслей, которых не мог сформулировать. Мысли приходили как странные сны — без начала и без конца, оставляя после себя беспокойство. Садился на табурет у окна, курил, смотрел вниз. Её окно было темным. Немым, как сцена после последнего акта. Но однажды свет загорелся — мягкий, неяркий, будто кто-то аккуратно вернул дыхание в ту тишину.
