— Рита, послушай, я тут подумала… — С этих слов у Светланы всегда начиналось что-то неприятное. Как визит к зубному: стоит ей открыть рот — уже предчувствуешь боль.
Маргарита оторвалась от кружки с кофе и уставилась на сестру. Та восседала на её кухне не как гость, а словно хозяйка: нога поджата под себя, хлеб крошится ножом, локоть елозил по скатерти.
— Ты ведь ту квартиру на Малиновой всё ещё сдаёшь?
— Сдаю. А что? — голос Маргариты звучал ровно, но в груди защемило. Не из-за жилплощади — из-за тона, спокойного, будто речь о стакане сахара, а не о недвижимости, которую она двадцать лет вытягивала из себя по капле.
— Кристина, моя, институт заканчивает… Ты ж в курсе. Девушке тяжело — работа, аренда… Сама понимаешь. А у тебя пустует…
— Она не пустует. Там жильцы. И платят исправно. На эти деньги я живу, Света. Не с неба же они сыплются.
— Всё понимаю! — закивала та, словно только сейчас вспомнила, что у сестры есть свои заботы. — Но это же твоя племянница! Кровь родная! Неужели не жалко?
— Жалко? Нет. Но, Света, Кристина — твоя дочь. Твоя. Не моя. Ты её растила. Ты и отвечай за её взрослую жизнь. А я не обязана решать ваши проблемы лишь потому, что у меня есть то, чего нет у вас.
— Ты посмотри на неё… — Светлана поджала губы. — Говоришь, как чужая! У тебя сердце из камня? Помочь родне — что, подвиг нынче?
Маргарита встала. Медленно. Даже кофе не допила. Она знала, к чему приведёт разговор — нутром чуяла. Но всё равно надеялась, что не сегодня.
— Сердце у меня обычное. Живое. И очень уставшее. Двадцать лет в бухгалтерии без выходных. Пока ты по клубам шлялась и мужей меняла, я авралы закрывала. Пока вы с Кристиной на курортах отдыхали, ипотеку тянула, потом вторую — под аренду. Потому что, если не я — никто. А теперь хочешь, чтобы я просто отдала? Ради тех, кто даже «спасибо» не скажет?
— Кристина скажет! Она благодарная! — вспыхнула Светлана. — Ты несправедлива! Заработала — молодец. Но это не повод смотреть на всех свысока. Ты что, одна до гроба жить собралась? Без семьи?
Вот оно. Шантаж одиночеством. Классика. Не уступишь — бессердечная изгнанница. Уступишь — вытопчут душу.
Маргарита тяжело вздохнула, отвернувшись к окну. За ним — апрель. Грязный снег, лужи, но солнце золотит стёкла. А здесь, в её квартире, каждая вещь куплена ею. Каждый стул, чашка, даже потёртая салфетка на подоконнике — всё её.
— Света, — голос звучал ровно, но без тепла, — когда замуж выходила, сказала: «Теперь я — отдельная семья». Помнишь? Твоё решение. Теперь прошу — уважай моё. Квартиру никому не отдам. Точка.
Сестра вскочила. Лицо — как у ребёнка, у которого отняли игрушку.
— Понятно! Богатеешь, а родных кинула! Ну и владей своими хоромами! Только не удивляйся, когда на старости лет никто стакан воды не подаст!
С этими словами она вылетела в коридор, хлопнув дверью так, что дрогнули картины в прихожей.
Маргарита опустилась на стул, подперев ладонью висок.
«Стакан воды… — горько усмехнулась она. — Да мне бы глоток тишины…»
— Ну ты всегда умничала. А я… как умела…
