Но в душе нарастала злость. На него, на себя, на эту пожилую диктаторшу в халате с мятой резинкой на голове. Она даже дверь в комнату держала открытой, «чтоб слышать, если внук проснётся». Только внука не было. И Оля всё чаще ловила себя на мысли — а нужен ли он, этот внук? В эту атмосферу?
Но беременность всё же случилась. Она дрожащими руками держала тест, две полоски, и сердце колотилось не от счастья — от страха.
— Ну вот, наконец-то! — радостно сообщила свекровь, когда Стас сказал ей. — Теперь ты дома сидеть будешь. Пора уже делом заняться, а не своими вечеринками. Я за вами пригляжу.
— Спасибо, но мы сами справимся, — попыталась возразить Оля.
— Да кому ты нужна? — съехидничала свекровь. — Родишь — вот и терпи. Как я терпела, и мать моя. Мужик работает — баба должна всё тянуть. Это закон. А не нравится — гуляй, только ребёнка оставь.
Стас не сказал ничего. Он вообще всё чаще молчал. А однажды она пришла поздно. Задержалась у подруги, та болела, просила привезти лекарства. Вернулась — в коридоре темно, на кухне — свекровь.
— Опять шлялась?
— Я у Надежды была…
— Мама сказала, что ты в кафе. — вышел Стас, руки в карманах.
— Мама… Мама что, теперь следит за мной?
— Она беспокоится. Ты бы лучше дома сидела.
— У нас вообще-то равноправие. Или ты это тоже с мамой обсуждал?
Он не ответил. Только закрыл за собой дверь спальни.
А Оля осталась на кухне. Сидела в темноте, держась за чашку с остывшим чаем. И вдруг чётко поняла: это не дом. Это тюрьма. Где за ней всегда кто-то следит. Где её мнение ничего не значит. Где её жизнь — это вычеркнутый эпизод между «должна» и «молчи».
Но тогда она ещё не знала, как всё обернётся дальше.
Ребёнок родился в мае. Тепло, в окнах цвела сирень, а у Оли внутри будто тучи сгущались. Сын — крошечный, беспомощный — кричал по ночам, ел через каждые два часа, спал только на руках.
Оля еле держалась. Ходила, как привидение: слипшиеся волосы, серые круги под глазами, трясущиеся руки от усталости. А Тамара Фёдоровна вечно фыркала:
— У всех дети были. И ничего, не вымирали. Сама виновата, что разленилась. Ребёнок орёт — значит, мать плохая. Мой Стас так не орал. Я его с трёх недель уже на режим поставила.
Стас вставать по ночам не хотел.
— Я на работу, мне надо высыпаться, — объяснял он раздражённо. — Я и так тебя содержу.
— А я? Я не работаю? Я просто всё сама?
— Да, сама. Потому что так положено. Женщина должна терпеть, ты же сама подписалась.
Она больше не спорила. Не видела смысла.
Иногда ночью — когда сын засыпал, и на кухне наконец воцарялась тишина — Оля садилась у холодильника на пол и смотрела в пустоту. Глаза горели от недосыпа, руки дрожали от злости. Всё чаще в голове возникала одна мысль: «Убежать. Куда угодно. Только бы подальше».
Первый раз она увидела след помады на воротнике его рубашки, когда гладила. Алый, как отметина.
— Это что? — спросила, не повышая голос.
— С чего ты взяла, что это важно?
— Это не мой цвет.
