— Тут копия иска. Алименты. Задолженность за полгода. Шанс оплатить добровольно. Если нет — передаю приставам. И тогда ни вы, ни ваш сын не сможете отмазаться. Принудительные работы — это реальность, знаете ли.
Гул прошёлся по залу. Кто-то ахнул. Кто-то захихикал, прикрывая рот. Кто-то зааплодировал — с запозданием и скорее от растерянности.
— Оля… — попытался что-то сказать Стас.
— Тихо, — она даже не посмотрела на него. — Я закончила.
Она повернулась, кивнула официанту у выхода. Тот открыл дверь. Свет из холла мягко вылился в зал. Оля шагнула в него легко, свободно. Не оглядываясь. Сзади шумно дышала Тамара Фёдоровна.
Оля впервые почувствовала, что не должна. Ничего. Никому.
Оля шла по улице медленно, будто училась заново дышать. На каблуках, в тонком пальто, с ребёнком в одной руке и лёгкой дрожью в другой. Но дрожь была не от страха — от освобождения. От того, что всё, наконец, кончилось.
Позади остался шум зала, румяное лицо свекрови, вспыхнувшее не столько от стыда, сколько от бессилия. Стас, открывший было рот, но так и не придумавший, что сказать. Таня, прижавшаяся к стенке с бокалом шампанского, вдруг оказалась не такой уверенной в себе.
А впереди — улица, фонари, такси, сын, и первый вечер, в котором Оля чувствовала себя настоящей хозяйкой собственной жизни.
Дома она аккуратно сняла с малыша рубашку, накормила кашей, уложила в кроватку и ещё долго сидела рядом, слушая его дыхание.
— У нас с тобой теперь всё будет хорошо, — тихо прошептала она. — Потому что я никому больше не позволю решать за меня.
Телефон вибрировал на подоконнике. Пять сообщений. Все от Стаса:
«Ты что творишь?»
«Ты мне жизнь испортила»
«Никто с тобой теперь водиться не будет»
«Мама в слезах»
«Вернись. По-нормальному поговорим»
Оля нажала «блокировать». Ни одна из этих фраз не была о сыне. Ни одна — о любви. Только упрёки, угрозы, жалобы. Он не изменился. Он и не собирался.
На утро она проснулась, когда солнце уже светило в окно. Сын спал. Кошка, приблудившаяся несколько недель назад, свернулась у её ног. Было тихо. Никаких голосов, шагов, скрипов. Только весенний воздух и запах кофе, который она себе сварила.
В почтовом ящике лежал серый конверт. Оля достала его, вскрыла. Внутри — уведомление от суда. Дата слушания по алиментам назначена. Всё идёт по плану.
Подруга Надя прислала голосовое:
— Ну ты, конечно, выдала на юбилее! Говорят, у Тамары чуть лицо не перекосило. Ты — огонь. Слушай, приходи на ужин, сосед у меня из соседнего офиса, вроде бы нормальный мужик. Пообщаешься. Никаких намёков, просто посидим.
Оля улыбнулась. Она уже не боялась слова «ужин». Не вздрагивала от слов «мужчина» или «семья». Потому что больше не была той самой девочкой из прошлого, что просила защиты. Теперь она сама умела защищать — себя, ребёнка, границы.
На следующий день они пошли в парк. Сын топал по траве, держась за её пальцы, а она смеялась и впервые за долгое время чувствовала — всё будет по-другому.
Когда рядом с ней остановилась молодая мама с коляской и спросила:
