— Мы с отцом очень разочарованы, Наташа. Ты поступаешь подло. Влад — твой брат. Ты же знаешь, что он в трудном положении. А ты сидишь на двух квартирах и делаешь вид, что всё честно.
— Я ничего не делаю «вида», — спокойно ответила Наталья. — Всё, что у меня есть, — я заработала. Или купила. Или выстрадала.
— А семья? — мать почти закричала. — Где твоя семья? Где твои ценности? Где твоя совесть?
— Моя совесть — со мной. Она больше не принадлежит вам, мам.
Повисла пауза. Мать впервые замолчала.
— Знаешь, Наташа… — голос её изменился. В нём появилось что-то усталое, сломанное. — Я всегда думала, что ты — наша опора. А ты — чужая. Такая чужая, что смотреть больно.
— Потому что я не готова быть жертвой? — голос Натальи дрожал, но она продолжала. — Потому что я не стану отдавать последнее ради брата, который не ценит? Или потому что я перестала быть удобной?
— Потому что ты стала жестокой.
Мать повесила трубку.
После этого стало тихо.
Никто больше не звонил. Ни отец. Ни брат. Ни мать.
Дни стали длиннее, светлее. Наталья гуляла с сыном по парку, читала, работала. Внутри всё ещё отдавало холодом, как после ожога, но вместе с этим пришло странное чувство — будто она наконец в своей жизни. Без оглядки. Без вины.
Через две недели Влад снова написал. Смиренно, вежливо:
«Наташа, мы не тянем съём. Если б я мог, я б не просил. Можно мы временно поживём в твоей квартире? Понимаю, ты её сдаёшь. Готов платить хоть немного, ну хотя бы частично. До осени. Очень прошу».
Наталья колебалась. Она советовалась с Игорем, не спала ночь. Внутри что-то давило: чувство долга, страха, ностальгии. В итоге — уступила.
Позвонила арендаторам. Те были в шоке, но съехали, оставив всё в идеальном порядке. И в начале мая Влад с женой и двумя детьми въехали в квартиру.
Первый месяц Влад присылал короткие сообщения: «Пока не могу перевести, задержка», «Жду расчёт», «В воскресенье будет», «Извини, Наташ, скоро всё отдам».
Прошёл второй месяц. Платежей — нет. Влад стал реже отвечать.
На третий Наталья поехала сама. В квартиру было страшно войти. Пыль, игрушки, жирный налёт на плите. Дети бегали босиком по ламинату, в спальне лежали какие-то чужие одеяла и запах табака.
— Влад, мы так не договаривались, — сказала она на кухне, скрестив руки.
— Не начинай, Наташ. Я понимаю всё. Но ты же видишь, нам тяжело. Зарплату не выдали. И вообще… это временно.
— Ты даже не пытался заплатить.
— Ты же сестра, — пожал плечами он. — Мы же семья.
Наталья стояла и чувствовала, как внутри всё снова поднимается: злость, горечь, стыд за своё мягкосердие.
Вечером она рассказала всё Игорю. Он не давил. Просто сказал:
— Я поддержу любое твоё решение. Но подумай: сколько ещё ты готова быть «сестрой» в ущерб себе?
На следующий день Наталья зашла в квартиру снова — с договором и уведомлением о выселении.
— У тебя неделя, — сказала она. — Или я подаю в суд.
Был скандал. Крики. Обвинения. Влад кричал, что она предательница, жена его плакала, дети смотрели с испугом.
