И вдруг я увидела, как у Ивана Матвеевича дрогнули плечи. Он отвернулся, вытер лоб.
— Пыль, — сказал он.
— Да, — ответила я, хотя в комнате было чисто, как в аптеке.
С тех пор я поняла — отец любит Егора больше, чем кого-либо. И любит меня — тихо, как любил мать, пока она была.
***
Когда Егору исполнилось пятнадцать, он подошёл ко мне как-то вечером и спросил:
— Мам, а у меня есть отец?
Я молчала. Он сел рядом.
— Я не злюсь. Просто… хочу знать. Он живой?
— Наверное. Я не знаю.
— А если он появится?
Я посмотрела на сына. Он был уже почти взрослый — подбородок резкий, плечи широкие.
— А если? — повторил он.
— Тогда… тогда я скажу ему, чтобы он шёл дальше. У нас и так всё хорошо.
Егор кивнул.
— Я бы тоже так сказал.
Он встал, подошёл к окну, засунул руки в карманы.
— Спасибо, что ты есть, мама. И дед. Без вас я бы был совсем другим.
Я прижала ладонь к губам. Не сказала ни слова. И не надо было.
***
На День деревни мы все вышли к сцене на площади. Столы стояли прямо на земле, в старых деревянных ящиках лежали яблоки, над ними — полосатые ленты, в динамиках трещал магнитофон, как всегда не вовремя.
У школы поставили микрофон, стулья, даже гвозди заколотили в берёзы, чтобы флажки держались. Люди смеялись, ели, кто-то играл на гармошке. Всё было так же, как всегда — только сын был уже взрослым.
Егору исполнилось восемнадцать. Высокий, вежливый, с прямой спиной. Он только что сдал на права, помогал на пилораме, собирался в техникум.
У него были чёткие движения, умный взгляд и такое лицо, при виде которого у соседей возникало переговоры: «Это у Кати мальчонка? Вырос как…»
Я смотрела на него и будто отдалялась: передо мной стоял человек. Не сын — мужчина.
Он взял микрофон, когда его попросили. Смущённо хмыкнул, потом выпрямился и сказал:
— Спасибо вам всем. За то, что я здесь. Но особенно — маме. За то, что всегда была. И деду. Он научил меня, что значит быть мужчиной. Что значит держать слово. Что значит семья.
Он помолчал, посмотрел на меня — прямо.
— Я не знаю, как бы я жил, если бы вы не были такими. Спасибо.
Потом вернул микрофон. Люди зааплодировали, кто-то крикнул:
— Молодец, Егорыч!
Я сидела и держала руки на коленях. Они дрожали. А глаза нет.
В тот же вечер я зашла в дом и увидела конверт. Лежал у порога, будто его принесло ветром.
Белый. Почерк тот же. Внутри — фото. Антон. Волосы седые, лицо как у незнакомца. С ним женщина, маленький мальчик, пальцы в кулак.
Открытка. На обороте: «Думаю о вас. Прости.»
Без даты. Без подписи. Без смысла.
Я посмотрела. Подумала — что сказать сыну? Что сделать?
Потом пошла к печке, как двенадцать лет назад. Открыла дверцу. Вбросила фото. Бумага вспыхнула сразу, будто сама хотела уйти. Потом открытку. Пламя взяло её аккуратно, почти нежно.
Я смотрела, как исчезают прошлые глаза.
Наутро Егор зашёл в кухню — сонный, в футболке, с телефоном в руке.
— Мам, ты чего такая тихая?
Я повернулась к нему, налила чаю. Сахар он не любил.
— Просто думала. Всё хорошо.
Он сел за стол, кивнул.
