— Ну где он?.. — я прижала Егора к груди, кутаясь в куртку, что отдала мне санитарка. Моя — осталась в палате, от волнения забыла.
Автобус стоял, ревел мотором, двери уже хлопнули разок. Люди заходили внутрь, бросали взгляды — сочувствия не было, только спешка.
Я стояла у ворот.
— Он же обещал. Обещал, что приедет… — губы тряслись, я снова укутала сына, совсем крошечный.
Щека — теплая, нос — как пуговка. Он дышал спокойно, и это единственное, что не давало мне развалиться прямо на тротуаре.
Девчонка с рюкзаком остановилась, кивнула:
— Ждёшь кого-то?
— Мужа.
— А, ясно… — и пошла дальше, будто сказала: «Понятно, не приедет.»
Я села в автобус последней. Места — почти все заняты, осталась с краю, рядом со старушкой, у которой из пакета торчали синие вязаные варежки.
— Твой? — она кивнула на малыша.
Я кивнула.
— Муж не приехал?
— Да.
— Молчи. Не разговаривай. Смотри в окно. Плачь, если надо, — она положила свою узловатую руку мне на плечо, крепко. И всё.
Я смотрела в стекло. Зима стояла упрямо — снег хлестал по стеклу, будто кто нарочно.
Дорога тряслась, как будто не по асфальту, а по чужим ошибкам мы ехали.
На въезде в Лесное — метель, белое всё, дома расплывались, как во сне. Автобус остановился, я выдохнула — как перед экзаменом. Сына крепче к себе.
Иван Матвеевич стоял у калитки. В сером тулупе, в валенках, руки за спиной. Увидел — не шелохнулся, только шагнул один раз вперёд.
— Пошли, — сказал просто.
Он взял Егора, как будто всегда знал. Осторожно, с уважением. Я почувствовала, как легко стало — будто не только ребёнка отдала, а всё напряжение.
Мы шли по снегу молча. Луна проглядывала сквозь тучи, и снег скрипел так, как будто знал, что у нас в жизни теперь новая глава.
На пороге он остановился.
— Где он?
Я пожала плечами.
— Не знаю… Он не приехал. Просто не приехал.
Отец кивнул. Без удивления.
— Ну, бывает.
Он укутал внука в тёплое одеяло, сам занёс в комнату, сказал:
— Тебе в баню надо. Потом поешь. А он пусть поспит.
Я сидела на табуретке и смотрела на дверь.
Не злилась. Не рыдала. Просто не верила, что это всё — по-настоящему. Что человек, с которым я делила хлеб, дом, мечты — просто не пришёл. Ни слова. Ни звонка. Ни следа.
А потом я услышала, как в комнате ребёнок сопит, и отец что-то ему бормочет.
— Ничего, мужичок. Всё у нас будет. Всё.
И я поняла — всё и правда будет. Только без него.
***
Письмо пришло неожиданно — как гость, которого никто не звал. Я сначала подумала, что это что-то из библиотеки — бывает, шлют накладные, списки, но почерк был чужой, неряшливый, буквы плясали, как будто писали в спешке.
Конверт был синим. Глупо-синим, как детская тетрадка. Без марки. Без обратного адреса.
Я разрезала его ножом, который отец точит каждое воскресенье. Бумага дрогнула в руках, как будто боялась, чтобы её не прочитали.
«Катя. Прости. Я испугался. Я не готов был. Я уехал. Не ищи меня. Я ничего не могу тебе дать. Прощай.»
Я смотрела на эти строчки и слышала, как где-то в другой комнате Егор булькает, играя с собственными пальцами.
