Его голос — тихий, ещё не человеческий, но живой, как весенний ручей, — вытаскивал меня обратно. Не давал нырнуть в то, во что хотелось — в ярость, в слёзы, в грязную обиду.
Я не плакала. Бумага осталась сухой. Я аккуратно сложила письмо обратно, встала, подошла к печке, открыла дверцу, бросила туда письмо — и только потом, как ни в чём не бывало, подбросила щепок.
— Кать, — отец сидел у окна, точил какой-то ножик для рыбалки, глянул на меня не оборачиваясь, — письмо?
— От него.
Он ничего не сказал, только положил нож на край стола, встал, налил в кружку воды, выпил. Потом повернулся ко мне.
— Ну и ладно. Теперь вас двое — и я.
С этих слов началась наша жизнь. Настоящая. Без ожиданий, без иллюзий. Только мы и наш дом.
***
Я снова пошла в библиотеку. Колени подгибались по дороге — не от слабости, от усталости. Снег лежал, как пуховое одеяло, и хрустел под валенками.
Библиотека стояла тихо, окна покрыты узорами, как старушечье кружево. Снова входить туда — значило вернуться к себе. К жизни.
Первое время всё было как во сне. Я ставила книги по полкам, вытирала пыль, слушала, как дети шумят у входа — и не верила, что всё это — моё, снова моё.
Егорушка рос, как травинка сквозь снег. Лёгкий, тонкий, но упрямый. К двум годам уже говорил «деда», а «мама» говорил, как песню — растягивая, с улыбкой, с уверенностью, что это слово — самое важное.
Отец возился с ним часами. Делал из дерева игрушки — зверушек, кубики, даже прялку маленькую, чтоб вертел.
Летом в саду поставил ему песочницу. Рядом с ней вкопал колышек с верёвкой — «школа хождения», как он её называл.
Егор держался, шагал, падал, смеялся. Я стояла у крыльца, в фартуке, и думала — вот она, настоящая семья.
***
Ночами я не спала — не от страха, а от мыслей. Я смотрела в потолок и вспоминала, как всё начиналось.
Свадьба. Как он носил меня на руках. Как мы выбирали обои в кухню, смеялись, спорили. А потом — как он становился всё тише. Как исчезал по вечерам. Как не смотрел в глаза.
Иногда я ловила себя на том, что хочу его пожалеть. Ну не выдержал. Ну испугался.
Но каждый раз, когда я слышала, как Егор говорит «мама, смотри, я бегу!», или как дед поднимает его высоко-высоко и тот визжит от восторга — я понимала: слабость не прощается. Не за такое. Не здесь.
***
Прошло три года. Потом ещё. Семь лет. Десять. Егор пошёл в школу. Я шила ему мешочек для сменки сама, сшила коряво — пальцы не слушались, но он обнял меня и сказал:
— Самый красивый мешочек в мире. Спасибо, мама.
Он рос добрым, светлым, немного грустным мальчиком. В нём была какая-то тихая глубина, будто он уже всё понял про жизнь, но не говорил.
А я росла вместе с ним. С каждым днём — становилась тверже, спокойнее, собраннее.
***
На одиннадцатом году я впервые увидела, как отец плачет.
Это был вечер. Я вернулась из библиотеки, в руках — старый фотоальбом, что отдали с фонда.
Хотела выкинуть, но Егор увидел — «Дай!» — и мы сели, начали листать. На одной из страниц была фотография — мужчина в форме, с мальчиком. Похоже на нас.
