Скрип снега под валенками был единственным звуком, нарушавшим морозное утро. Мария плотнее укуталась в шаль и зашагала быстрее к своей избе на краю деревни.
Почта разнесена, можно и домой. Февральский воздух обжигал лёгкие, а нос давно потерял чувствительность от холода.
Калитка поддалась не сразу — примёрзла. Марии пришлось толкнуть её плечом, отчего снег с верхушки забора осыпался за шиворот. Она поморщилась, стряхивая холодные крупинки, и поспешила к крыльцу.
Ещё издали что-то показалось ей странным. Тёмное пятно у самой двери. Сначала решила — кто-то посылку оставил или хлеб от Антоновны. Соседка иногда баловала её свежей выпечкой. Но подойдя ближе, Мария застыла.
Свёрток. Маленький. Укутанный в одеяло.
— Что за шутки? — пробормотала она, наклоняясь.
А потом одеяло зашевелилось. И Мария услышала тихий, едва различимый писк. Сердце пропустило удар. Дрожащими пальцами она отвернула край — и встретилась взглядом с крошечным красным личиком. Младенец. Совсем новорождённый.
— Господи, — выдохнула она, подхватывая свёрток на руки. — Кто же…
Мария оглянулась по сторонам, но вокруг — ни души. Только сугробы да деревья в инее. Ни следов, ни записки. Ребёнок приоткрыл глаза — тёмно-синие, почти чёрные, и снова зажмурился от яркого света.
Она занесла его в дом, тут же растопила печь жарче. Положила свёрток на кровать, развернула осторожно. Мальчик. Совсем крохотный, ручки-ножки синеватые от холода. Мария суетилась вокруг него, не зная, что делать.
— Надо в район, — говорила она сама себе, укутывая его обратно. — В больницу. В опеку. Они разберутся.
А за окном уже темнело, и ветер поднимался. Мария выглянула — метель начиналась. Ни на санях, ни пешком уже не выбраться. Автобус последний ушёл ещё в обед, а следующий только через день.
Телефон не ловил. Электричество мигало. Деревня, февраль, стихия.
— Это только до завтра, — успокаивала она себя, грея воду для купания. — Я просто согрею его, накормлю. А завтра отвезу куда следует.
Молока в доме не было. Мария растворила в тёплой воде немного мёда, капнула туда же настой шиповника. Сделала из чистой тряпицы примитивную соску. Младенец причмокивал, пил жадно, а потом уснул, пригревшись у её груди.
Всю ночь Мария не сомкнула глаз. Сидела, прислушиваясь к дыханию малыша, и думала. О своих двадцати восьми годах одиночества. О пустом доме, который достался от родителей. О том, как читала книжки соседским детям в библиотеке. Как смотрела вслед мамашам с колясками.
А под утро, когда младенец снова проснулся и заплакал, она взяла его на руки, покачала и внезапно для себя произнесла:
— Петенька. Петя.
Имя пришло само — так звали её деда. Ребёнок притих, словно прислушиваясь, а потом широко открыл глаза и долго, внимательно смотрел на Марию. И она поняла — не отдаст. Никому.
Через два дня, когда метель улеглась, Мария обошла деревню. Расспрашивала осторожно: не знает ли кто о пропавшем ребёнке, о девушке какой приезжей. Никто ничего не слышал. Или не хотел говорить.
