Анастасия сидела на кухне, пила холодный кофе и тупо смотрела на пачку гречки, как будто в ней прятался ответ на вопрос: что пошло не так. Кофе давно остыл, как и их брак с Антоном. А гречка была всё тем же дешевым продуктом — только теперь ею кормили не просто семью, а ещё и Людмилу Петровну. Свекровь. Женщину с голосом, как у профсоюзного оратора и носом, вечно в чужих делах.
— Ты не понимаешь, мама просто хочет помочь. Она беспокоится, — говорил Антон, в очередной раз сглатывая слюну, как школьник перед директором.
— Помочь — это не врываться в наш дом, как инспектор ГИБДД на трассе, и не выкидывать мои вещи в кладовку, потому что «у неё аллергия на искусственный мех», — отрезала Настя, щёлкая пальцем по стакану, в который он, к слову, не положил сахар. Как обычно.
Проблема была не в свекрови. Ну ладно, в ней тоже. Но по-настоящему Настю бесило, что Антон — 35-летний мужик с двумя высшими образованиями — сдувался перед мамой, как воздушный шарик на холодном ветру.
А всё началось с отпуска. Они копили два года — на Турцию, с морем, шезлонгами и ленивыми завтраками. И тут он выдает:
— Я отдам маме ключи. Пусть присмотрит за квартирой.
Настя молчала. Потому что если бы не молчала, разговор закончился бы вызовом скорой. Не ей — ему. От психического шока и тапка в висок.
— Антон, ты вообще меня слышишь? Она будет рыться в наших вещах. Она опять пересортирует шкаф. И не дай бог тронет мой ящик с нижним бельем, у меня там ещё обидчивые стринги с розочкой.
— Настя, хватит преувеличивать. Мама просто будет поливать цветы.
— Цветы пластиковые, Антон. Это ты пластиковый — у тебя позвоночник из ПВХ, если ты снова пойдёшь ей навстречу.
Он обиделся. Как будто это она нарушила мир в их браке, а не он снова попытался всучить ключи маме, как будто та не пенсионерка, а управляющая ТСЖ.
А дальше — хуже. Отпуск начался с турбулентности в воздухе и закончился бурей на земле. Когда они вернулись, Настя первым делом открыла шкаф — и получила моральный лещ. Джинсы — переложены. Сумки — перекочевали в кладовку. А в прихожей уютно стояли тапочки Людмилы Петровны. Красные. С помпонами. Как вызов.
Она не истерила. Она сделала хуже — собрала все вещи свекрови и уложила в сумку. Упаковала аккуратно, даже с любовью — как говорится, путь в один конец надо сделать комфортным.
Антон пришёл домой, увидел это дело — и залип.
— Что это? — спросил он, как будто не понимал, что в сумке не орган, а варёный халат и пачка «Родных просторов» 70+.
— Это билет в реальность, Антон. Выбирай: или твоя мама, или твоя жена. Только без пауз, я не Сбербанк.
Он завис. Как дешёвый смартфон на морозе. Настя смотрела на него и чувствовала, как внутри всё сжимается. Нет, не от любви. От разочарования. Такого чистого, прозрачного, как слеза алиментщицы на заседании.
— Ты перегибаешь… Мама не хотела зла. Просто… ну, она считает, что ты не очень умеешь вести хозяйство.
