— Ага. Особенно мне нравится, как она «по-хозяйски» заклеила мой дневник с личными заметками бумажным скотчем, потому что «слишком вызывающий». Это психиатр бы оценил.
И тогда он сказал это. Самую мерзкую фразу из всех.
— Я сам ей отдал ключи. Потому что знал, что ты будешь против.
Она даже не сразу поняла. Повторила про себя: потому что знал, что ты будешь против. Значит, он не просто предал. Он это запланировал.
Настя встала, подошла к окну, долго молчала.
— Знаешь, Антон, я всегда думала, что если у нас будут проблемы — мы сядем, поговорим. Как взрослые. А не как два подростка в теле одного и мамочка за рулём.
— Настя, ну я просто не хотел ссор. Я хотел, чтобы всё было по-тихому…
— Да у тебя всё «по-тихому». Только вот я не замуж за мышь выходила. Я замуж за человека выходила. Или ошиблась?
Он ушёл на кухню. Не хлопнул дверью. Просто исчез из комнаты, как трус из страшного сна.
А на следующий день Настя пришла домой, и услышала голоса в гостиной. Она открыла дверь и застыла.
На диване сидела Людмила Петровна. В бигудях. С подругами. Они ели пирожки и смотрели «Малахова».
И смеялись.
Настя молча подошла, достала сумку и поставила перед матерью Антона.
— Пора домой, Людмила Петровна. У вас там, говорят, цветы засохли. Без вас страдают.
— Это ты страдаешь, деточка. От одиночества и отсутствия воспитания.
— А вы — от самоуверенности и мании величия. Сдайте ключи, пожалуйста. Или я их сама найду и сменю замки.
Сумка улетела к двери. Людмила Петровна встала, пыхтя, и произнесла, как в театре:
— Я не позволю тебе разрушить мою семью!
— Это ты не разрушай мою. Выход там же, где и вход.
Вечером Настя сидела на кухне. Одна. Антон не пришёл. Звонил. Не брала. И не собиралась.
Впереди маячила пустота, похожая на свободу. Только без тапочек с помпонами.
Прошло три дня. Три отвратительных дня, где телефон звонил чаще, чем соседский дрель по утрам. Антон названивал как сумасшедший. А Настя сидела и не отвечала. Она просто смотрела в экран, как в лицо человеку, которого больше нет. Всё. Отмена подписки на «семейную жизнь».
В четверг вечером он всё-таки пришёл. Без стука. Видимо, решил, что раз ключи у него остались, то и совесть тоже.
Она услышала, как поворачивается замок, и за секунду успела пройти весь путь: от ненависти до усталости.
— Привет… — сказал он, как будто у них тут вечер пельменей и обсуждение сериалов.
— Проходи. Только сразу предупреждаю — тапочки тебе не положены. Это бонусная опция для тех, кто не сливает жену за спину.
Антон встал у стены, как студент у деканата.
— Я… хотел поговорить.
— Я хотела — доверять. Смотри, как мы оба обломались.
Он опустился на край дивана, глаза бегают. Виноватый, но не до конца. Как будто всё ещё не понял, где облажался.
— Настя, ну пойми… Я между двух огней. Ты — моя жена, мама — это мама. Она просто переживает за меня, хочет как лучше…
— Когда люди делают «как лучше» — они сначала спрашивают, лучше для кого. А она решила, что лучше — это когда ты безмолвный мальчик, а я молча сношу её набеги.
