— Алексей! — закричала я, даже не пытаясь скрыть ярость. — Срочно! В зал! Тут скоро труп будет!
Лёша вылетел на крик, словно его ужалили.
— Что случилось?
— Мама выбросила мои кроссовки, — процедила я сквозь зубы. — Новые. Дорогие. Любимые.
Лёша обернулся к матери. И, судя по его лицу, приготовился к очередному раунду переговоров.
— Мам…
Елена Сергеевна всплеснула руками, изображая непонимание.
— Да что вы привязались! Я порядок навела! Была бы моя воля — я бы всю эту вашу безвкусицу вынесла! И диван, и кресло, и эти ваши… украшения!
Я молчала. Нет, я не кричала. Не истерила. Я просто выгорела. Как спичка, которая оплавила всё вокруг.
А потом я подошла к шкафу, достала свой паспорт и громко, театрально объявила:
— Я ухожу.
Лёша растерянно заморгал. Как будто не понимал, что происходит.
— Куда?
— На свободу, Алексей. В ту самую, где уважают мои ботинки.
И начала собирать сумку.
На кухне Елена Сергеевна злорадно прошипела:
— Ну и катись. Всё равно ты ему не пара.
Я остановилась и медленно повернулась к ней.
— Пара — это когда два ботинка одной пары, Елена Сергеевна. А не дырявая калоша и босоножка на шпильке.
Лёша стоял в дверях, смотрел мне вслед, как покинутый щенок.
Жалко ли его? Если честно — ни капли.
Жалко было только себя.
И свои кроссовки, конечно. До чёртиков жалко.
— И знаешь что? — крикнула я, уже у двери. — Когда-нибудь ты поймешь, что эта твоя любовь — она как наждачная бумага. Сначала кажется, что тебе немного приятно, а потом остается только раздражение и стертая кожа. И тогда будет уже поздно что-то менять.
***
Я сняла крохотную однушку на окраине. Окна выходили на парковку, где каждую ночь выли сигнализации, словно стая раненых зверей. Но там не было Елены Сергеевны. И это, знаете ли, было лучшее место на земле. Спать, хоть немного, можно было спокойно.
Первые дни я жила как подросток на каникулах, сбежавший из дома: ела лапшу из пакетов, валялась на диване, как тюлень, и смотрела всякую чушь по телевизору. Чувствовала себя… освободившейся. Как будто с меня сняли гипс.
На третий день началась тоска. Страшная, глухая, как звон в пустой голове. Я привыкла к этому дурацкому, постоянному ощущению, что надо что-то делать, кому-то угождать. А тут — тишина. И пустота.
Я скучала. По запаху этого его кофе по утрам, который он варил на своей старенькой турке. По Лёшиным небритым щекам, которые я раньше так ненавидела, а теперь вспоминала с какой-то щемящей нежностью. Даже по его дурацким носкам, разбросанным по дому, как будто это были трофеи.
Но гордость… эта старая, вредная кошка, поселилась внутри меня и шипела: — Не вздумай звонить первой! Пусть помучается! Пусть поймёт, что такое потерять тебя!
На пятый день, к моему огромному удивлению, Лёша всё-таки пришёл.
Без звонка. Без цветов. Без всяких там стихов. Ну что от него ожидать? Он же у меня реалист, а не романтик.
Просто постучал в дверь, как бомж, забывший ключи.
