Она не делила имущество. Она делила память, как свекровь делила котлеты — одна с мясом, другая «попроще».
Лидия проснулась от резкого звонка в дверь — как всегда без предупреждения, как всегда с голосом, от которого хотелось либо лечь в гроб, либо начать пить с утра.
— Ну конечно, кто же ещё? — пробормотала она, торопливо натягивая халат и засунув ногу в тапок мужа. Второй давно потерялся. Как и сам муж — полгода, как в земле, а чувство, что только вчера сидел на кухне и ворчал на «эту бабу Галю».
На пороге стояла она — крепкая, как подмосковная свекла, с пластиковой сумкой и лицом, в котором не было ни одной эмоции, кроме немигающего желания что-нибудь унести.
— И это ж не вор. Это родственничек.
— Здравствуй, Лидочка, — произнесла Галина с лицем, достойным бюста на кладбище. — Я к тебе. Вещи надо перебрать. Витькины.
— Ага. Ну, заходи, — буркнула Лида, отходя в сторону. — Холодильник тоже посмотри, может, там остались его следы.
— Вот сейчас она усмехнётся. Нет? Ну ладно, я хотя бы попыталась.
На кухне Галина встала у шкафа, будто он ей клятву верности давал при жизни Виктора.
— Вот этот сервиз — маминым был. Я помню. Он ещё со свадьбы остался.
— И? — Лида присела за стол, молча следя, как из шкафа летит прошлое.
— Его нужно бы мне отдать. Ты всё равно не пользуешься. Чего ему у тебя пылиться? У меня вон, дети, гости… жизнь, так сказать.
— У меня тоже гости. Иногда. — Она сделала глоток чая и хмыкнула. — Даже жизнь. Иногда.
Галина сделала вид, что не услышала. Или услышала и сделала вид, что не услышала. В этом она была виртуозом: брать, будто так и надо, и при этом обижаться, если кто скажет «не бери».
— И бабушкин комод я бы забрала, — продолжила Галина, уже открывая комнату. — Он у Витьки по завещанию как бы переходил. А теперь — по праву крови.
— Ага, по праву наглости, — пробормотала Лидия. — Я тоже в этом доме жила, между прочим. Не снимала посуточно.
— Не начинай. Мы семья. Надо всё по-честному делить.
— Галя, — Лидия поднялась, сдерживая дрожь в голосе, — ты знаешь, что комод мы с Витей привозили из деревни. Его отец сам делал. И он мне говорил: «Лида, только тебе оставлю. Галя если увидит — съест с ботинками». Ну вот. Ботинки оставь у двери.
Галина закатила глаза.
— Ты всё перевираешь. Он был мне как брат. А тебе — кто? Ну да, муж. Но я его знаю дольше, понимаешь? И он всегда говорил: «Сестра — это святое».
— Ага. Особенно, когда святыня пытается прихватить стиральную машину с формулировкой «она у него в паспорте была записана». Ты серьёзно?
— У меня в квартире старая! А у тебя почти новая. Зачем тебе?
— Стирать! — выкрикнула Лида неожиданно даже для себя.
Галина уселась в кресло, как победительница в конкурсе на лучшее поглощение чужого имущества.
— Олеся мне не нравится, — резко сказала она, глядя в стену. — Вижу, как она на меня смотрит. Так и хочется сказать: «Тётя, вы зачем к нам пришли?». А ведь я — родная.
