— Она просто помнит, как ты ей в детстве собаку на даче за шиворот закинула, — сказала Лидия. — И сказала, что это воспитание.
— Не преувеличивай. Это была такса. Маленькая.
— Маленькая, но злая, как ты, — Лида встала, чувствуя, как начинает трясти руки. — Слушай. Я понимаю, горе, память, брат… Но хватит. Я не музей, где можно лапать экспонаты. Хочешь память — помни. Хочешь вещи — иди к юристу. Комод — мой. Сервиз — мой. Виктор — был мой. Всё.
— Вот сейчас она скажет «я обижена» и уйдёт. Или — начнёт плакать. Ну-ка…
Но Галина улыбнулась. Впервые за всё время.
— Лидочка. Тебе одной тяжело. Я помочь пришла. Как родная. Я ж тебе, можно сказать, вторая мама.
— Да если ты вторая мама, тогда первая — это кто? Крестный отец?
Лидия села и закрыла лицо руками.
— Не приходи больше, Галя. Или приходи с адвокатом. Без него — не заходи.
— Что?
— Я всё сказала.
Галина встала, бросила взгляд на дверь, на комод, на Лидию — и с каким-то ледяным презрением прошипела:
— Ты с ума сходишь от одиночества. Я всегда знала — ты долго одна не протянешь. Посмотрим, как запоёшь, когда начнутся настоящие проблемы.
И ушла. Без сервиза. Без комода. Без стиральной машины. Без чая.
Лидия долго сидела на кухне. Потом достала телефон.
— Олесь… Приезжай. Я готова воевать.
Впервые в жизни Лидия не испугалась конфликта. Только больно колотилось сердце. Но теперь — от злости, а не от страха.
Отлично, продолжаем. Финальная вторая глава — 5000 знаков. Эмоциональный накал усиливается, герои переходят к открытому противостоянию, диалоги колкие, язвительные. Финал — с мощным поворотом, как ты просил. Драматично, правдиво и с возможностью продолжения.
Ты думаешь, если тихо плачешь на кухне, то ты — права? Нет. Ты просто удобная.
Олеся приехала на следующий день. Без предупреждений, как штурмовой отряд. Взяла два дня отгула, надела спортивные штаны, хвост на затылке затянула резинкой — и всё. Война.
— Где эта ведьма? — влетела в квартиру с сумкой, как на фронт. — Уже приходила?
— Вчера была, — Лидия подала ей чай. — Хотела стиралку.
— Ну раз уж пришла без фуры — повезло. Мам, ты чё её вообще пускаешь?
— Да я… растерялась. Как всегда. Знаешь, я столько лет молчала, мне уже казалось, что это и есть любовь — молчать, терпеть и мыть посуду за всех.
Олеся поставила чашку, встала, посмотрела на мать, как на подбитую птицу.
— Мам. Она всю жизнь лезла в ваши отношения. Помнишь, как она однажды тебе сказала: «Если б не ты, Виктор бы давно женился на приличной женщине»? Мне тогда было девять. Я уже тогда хотела ей в суп мышьяк насыпать.
— Не драматизируй, Олесь.
— Мама, ты — не шкаф. Тебя нельзя передвигать без разрешения! А она тебя всю жизнь таскала, как мебель. Сначала — морально. Теперь — буквально.
Лидия молчала. На душе было мерзко, но и… светло. Как после рвоты — плохо, но зато честно.
Галина пришла снова. Утром, с коробкой. С ней был мужчина лет пятидесяти, в кожаном пиджаке и с лицом, как у налогового инспектора в чёрный день.
