— Это юрист, — сказала она, не поздоровавшись. — Для фиксации имущества. Я решила всё по закону.
— Прекрасно, — отозвалась Олеся, появляясь из-за двери, — мы тоже решили всё по закону. Вот, распечатки: завещание, нотариально оформленная передача прав собственности. Всё тут. Надеюсь, у вас есть копии?
Галина напряглась. Мужчина с ней промычал:
— Нам нужно провести опись.
— Проведите, — Лидия стояла на пороге кухни, руки дрожали, но голос был твёрдым. — Только трогать ничего не будете. Это мой дом. Моя собственность. Всё, что не было указано в завещании, по закону — моё.
— Витя бы хотел, чтобы мы делили по-человечески, — прошипела Галина. — А ты… ты как чужая.
— Он хотел, чтобы ты не приходила по воскресеньям, — сказала Лидия, глядя ей прямо в глаза. — Потому что ты приносила пирог и отравляла им атмосферу.
Олеся прыснула.
— Серьёзно, мама, это было гениально.
— Я сейчас вызову полицию, — Галина повысила голос, — ты даже представить не можешь, как я могу это развернуть. Ты вообще тут на птичьих правах.
— О, начинается… — Олеся достала телефон. — Давайте. Вызовем. Пусть участковый приедет и послушает, как вы делите бабушкин комод и душу покойного брата.
— Вы неблагодарные! — завизжала Галина. — Я ему нос вытирала, когда он с разбитым коленом ревел! Я ему учебники покупала! А ты… ты ему только жрать готовила!
— Ну да, а ты — морально давила, — сухо отозвалась Лидия. — Между прочим, он умер от инфаркта. Думаешь, случайно?
— Это ты его добила своей тухлой жизнью!
— Ты была в его жизни тухлой добавкой, Галя. Как укроп в борще. Никто не просил, но вечно лезешь!
Наступила тишина. Мгновенная, ледяная. Даже юрист отступил на шаг.
— Я унесу только его альбом и часы, — произнесла Галина глухо. — Только это. И больше не приду. Надеюсь, ты удавишься в этом доме одна. Со своими кастрюлями.
— Она уходит. Вот и всё. Сейчас скажет что-то на прощание, обязательно с ядом.
— Он меня любил больше, чем тебя, — выдохнула она. — Просто не смог уйти. Потому что ты — удобная. А удобных никто не бросает. Их терпят. До смерти.
Она взяла коробку и ушла.
Дверь закрылась мягко, как гробовая крышка. И Лидия вдруг поняла: да, она правда умерла полгода назад. А сейчас — ожила.
Поздно вечером они с Олесей сидели на кухне. Лидия налила себе рюмку — впервые за год.
— Олесь… Знаешь, что самое обидное?
— Что?
— Я ведь её ненавидела. Молча. Годы. А теперь — нет. Пусто. Как будто зуб больной выдернули. Кровь идёт, а болеть — перестало.
— Ну и пусть. Пусть течёт. Главное, что ты живая. Понимаешь?
— Понимаю.
А потом они молчали. Но это была новая тишина. Без Галины. Без её злобы. Без тяжести на плечах.
ФИНАЛ.
