Ну конечно, двенадцать лет стирки, борщей и плинтусов — это же не вклад, это хобби по женской части.
Ольга резала салат с таким остервенением, будто это был не огурец, а шея кого-то весьма конкретного. Стол был накрыт почти торжественно — хрустальная ваза с мандаринами, фарфоровый сервиз, который Сергей когда-то всучил ей на годовщину с видом «держи, ты ж женщина». Сама она была в мягком домашнем трикотаже, волосы собраны в пучок — типичная хозяйка, которая к шести готовит ужин, к семи морально готова к унижению.
— А ты чего такая нарядная? — Сергей ввалился в прихожую, как всегда громко, с шумом, с каким врываются в жизнь последствия неправильных решений.
— Нарядная? — Ольга усмехнулась, не отрываясь от доски. — Это просто форма. Форма раба. Служебная, знаешь ли.
Он снял куртку, мимоходом бросил в сторону стула. Она не поправила — впервые за много лет не дёрнулась. А ведь раньше бросалась: то куртку повесить, то ботинки убрать. Сейчас хотелось бросить сковородку.
Сергей наливал себе виски, облокотившись на стол:
— А Светка-то твоя опять развелась. Четвёртый муж, рекордсменка.
— Светка, между прочим, знает себе цену. И не боится остаться одна.
— Вот только и делает, что остаётся. Одна. — Он усмехнулся, глядя в рюмку. — А ты — крепкий орешек. Двенадцать лет. Это же… почти как служба в армии. Только без отпуска.
— С армией сравниваешь? — Ольга подняла бровь. — Так точно, генерал. Стирала тебе портянки, готовила, мыла сортир. Какой у меня там был оклад, не напомнишь?
Он глянул на неё, с ухмылкой. Вот эта его ухмылка всегда бесила. «Ты же знаешь, что ты ничего не значишь, но ты всё равно тут — это мило».
— Оля, ну хватит. Ты знала, во что ввязываешься. Гражданский брак — это когда оба свободны. Ну, формально.
— Формально, ага, — прошептала она. — Формально ты свободен, а я — бесплатная домработница. С любовью.
И он это услышал. Но ничего не сказал. Напротив — сел за стол, закинул ногу на ногу. Лицо его не выражало ничего, кроме скуки. Он был сыт, спокоен и уверен в себе, как человек, оформивший все важные бумаги.
— Ты зачем сервиз доставала? — спросил он, покачивая бокал. — Кто-то придёт?
— Нет. Просто решила попрощаться. С ним. С вещами. С собой прошлой.
Он прищурился, не поняв.
— Квартира на Анну оформлена? — резко спросила она.
Тут он замер.
— Ты откуда знаешь? — Он сел прямо, напряжение всплыло на лице.
— Откуда? — она засмеялась, даже как-то по-больному. — Ты мне доверяешь так же, как и уважаешь. То есть — никак. Знаешь, Серёж, очень удобно: я — никем, ты — всем. Счёт на тебе, дарственная на племянницу. А я — как? По велению сердца и справке из поликлиники?
Он молчал. Знал, что это правда. А правда его всегда пугала. Особенно, когда она была в голосе женщины, которую он много лет считал «удобной».
— Ты же не работала, Оля. — Голос у него стал усталым, как у учителя, который объясняет формулу идиоту. — Это всё я покупал. Я платил. Имею право.
