— Конечно. Ты платил. За еду, за мебель. А я… я была как Wi-Fi: есть, но не видно. Невидимая забота. Бесплатная.
Он посмотрел на неё холодно. Как будто только сейчас понял, что она — не просто тень в квартире. А человек. И человек этот — в бешенстве.
— Ты знаешь, это неправильно всё. Ты могла бы хотя бы посоветоваться. Зачем ты… — Он запнулся.
— А ты советовался, когда квартиру переписывал на девочку, которая к нам приезжает раз в год и считает тебя «тот странный дядя с бородой»?
Тут он встал. Молча. Подошёл к ней. Смотрел сверху вниз. Хотелось стукнуть кулаком по столу. Или по ней. Но он не был идиотом.
— Хочешь уйти — уходи. Но не устраивай драму, Оль. Ты же взрослая женщина, а не школьница в истерике.
Она не отводила взгляда.
— А ты — взрослый мужчина. Только ведёшь себя как подлец.
И тогда он тихо сказал:
— У тебя нет прав на эту квартиру, Ольга. Всё оформлено правильно. Не трать моё и своё время.
Она кивнула. Один раз. Медленно. Потом взяла со стола бокал, не глядя на него, и одним глотком выпила всё до дна.
— Тогда я, пожалуй, пойду. Пока ещё хоть что-то в этой жизни принадлежит мне. Например, свобода.
Она сняла фартук. Повесила на ручку духовки. И вышла из кухни.
Сергей остался сидеть. За столом. В пустоте.
И вот стоишь ты в очереди за новой жизнью, а перед тобой всё те же рожи из старой.
Прошло три недели. Три недели полного молчания. Ни сообщений, ни звонков. Ольга сняла комнату у бабки на проспекте Вернадского. Комната — шесть квадратов, в ней кровать, скрипучий шкаф и окно с видом на стену соседнего дома. Зато никто не бросает ботинки посреди коридора. Никто не спрашивает, почему борщ не такой, как у мамы. Никто не оформляет квартиру на чужую бабу.
Работу в библиотеке нашла по знакомству Светлана. Та самая Светка, «рекордсменка по разводам», как говаривал Сергей. Светка смотрела на Ольгу теперь с лёгкой завистью:
— Слушай, ты как будто скинула десять лет. Или это просто отсутствие мужика так действует?
— А ты попробуй. Эффект моментальный. С первого дня.
— Не-е, я к ним уже как к эпидемии отношусь. Заразно, воняет и непонятно, откуда берутся.
Смех был громкий, звонкий, но в Ольге всё ещё сидело что-то тяжёлое. Как не до конца переваренная обида. Не просто из-за квартиры. Из-за двенадцати лет, которые ты прожил, как будто в долг. И теперь с тебя требуют вернуть, без чека, но с процентами.
Она пересматривала фотографии на телефоне. Как они были на Байкале. Как жарили мясо у дачи. Как пили вино и спорили, кто кого сильнее любит.
— Ань, ну ты чего, не бери в голову, — голос Сергея звучал в записи. — Мы же семья. Кто, если не мы?
Эта запись была сделана за два месяца до того, как он оформил дарственную. И теперь звучала, как шутка со злым подтекстом.
В дверь позвонили. Неожиданно.
Сергей.
Не просто пришёл. Притащился с каким-то пакетом, в котором что-то стеклянно позванивало. И с лицом, как у человека, который пытается починить кран, но не знает, где перекрытие воды.
— Здравствуй, — сказал он. Слишком тихо. Слишком не по-Сергеевски.
