— Тем более. Сейчас самое время. Она не в форме — значит, не сопротивляться будет. Подай на развод, и всё. Потом переоформим квартиру, и я переведу на тебя долю. Надо только, чтобы она подписала.
— А если не подпишет?
— Сделай так, чтобы подписала. У тебя что, нет на неё управы? Ты муж или кто?
Елена сидела на корточках у двери, прижав ладони к полу. Её трясло. Каждая фраза звенела, как пощечина. Сердце стучало в висках. Она не плакала. Слёз не было. Только сдавленное дыхание, как у человека, тонущего на глазах у равнодушных зевак.
Вот оно, значит, как. Не просто придирки. Не просто усталость. Это план. Настоящий. С подписью, с долями, с переоформлением. Со мной в роли статиста.
Она встала медленно. И пошла в ванную. Закрыла дверь. Посмотрела в зеркало. Перед ней стояла женщина с тёмными кругами под глазами, в растянутом халате, с глазами как у затравленной лани. Женщина, которую предали. Которую решили выкинуть, как старую мебель.
Надо дышать. Надо не срываться. Надо думать. Трезво. Чётко. Без истерики.
И вот тогда в голове впервые всплыла фраза, простая и резкая, как удар кнута:
«Я их не боюсь».
Елена собрала сумку за пятнадцать минут. Всё по плану: паспорт, свидетельство о рождении Димки, его медицинская карточка, немного наличных, запас носков и трусов — её и его. Телефон. Зарядка. Флешка с резюме. Ключи. Старый термос, в который она плеснула остатки крепкого чая, сваренного ещё утром. Он пах отчаянием и корицей.
— Мам, куда мы? — сонно спросил Димка, держась за её шею. Щёки его уже были сухими, но горячими.
— На дачу, — прошептала она. — В гости. Там белки. И снег. Представляешь, в мае — снег.
Он кивнул, зарываясь в её плечо. А она несла его через парадную, не оборачиваясь. Не попрощалась. Ни с Ирой, соседкой, ни с Ольгой Петровной, которая наверняка уже наполовину испекла утреннюю злобу. Ни с Иваном.
Квартиру она закрыла аккуратно. Без хлопка. Ключ оставила в почтовом ящике, между квитанциями и рекламой натяжных потолков.
Пусть ищут. Пусть офигевают. Пусть поднимают на уши весь район. Я — не их мебель. Я — не подписание.
Через час.
Они сидели в маленькой комнатке общежития на другом конце города — у подруги, Кати. Катя была тем типом женщин, которых боятся мужчины, — прямая, как утюг, и твёрдая, как табурет советского образца.
— Ты правильно сделала, — сказала Катя, ставя на стол две чашки. — Только я тебя умоляю, не вздумай рыдать. У тебя ребёнок на руках. Ты должна быть как операционная сестра — хладнокровной и быстрой.
Елена не рыдала. Она глотала слёзы внутрь, как таблетки. Говорила чётко, по пунктам.
— Мне нужно временно где-то пожить. Пока найду съём. Работать я буду. Больничный оформлю. Сына подлечу. Потом в садик — и сразу в офис.
— А если он начнёт искать? Угрожать?
— Пусть. Угрожать он умеет. А вот жить без меня — нет.
Катя кивнула. Потом уселась рядом, на подоконник, и вытащила сигарету. Она не предлагала. Елена не курила — никогда. Даже когда жизнь подносила спичку.
