Катя стояла посреди комнаты, вглядываясь в картонные коробки, не до конца запечатанные скотчем. Запах пыли, старого дерева и ванильного лосьона для тела висел в воздухе, как будто прошлое пыталось не выпустить. Шторы на кухне покачивались от сквозняка, и в этом движении было что-то прощальное.
В прихожей поскрипывали доски, как всегда, когда кто-то входил или выходил. Но сейчас это скрипело молчание — мать закрылась в спальне, отец ушёл «проветриться», а брат тихо дремал за стеной.
Катя жила в этой квартире почти всю жизнь. Сначала была дочерью, потом нянькой, потом просто удобной тенью. Всю школу — бегом с уроков, чтобы покормить Серёжу. Потом колледж — ближе к дому, чтобы не тратить время на дорогу. Потом работа — только сменами, чтобы оставаться рядом. Всё «ради семьи». И всё как будто само собой разумеющееся.
Ей было тридцать один. Она только недавно позволила себе перестать извиняться за возраст.
Гена, её парень, ждал у машины во дворе. Он курил, проверяя телефон, и не поднимался — знал, как сложно даются прощания, даже если никто не говорит слов. У них не было грандиозных планов. Просто хотели начать жить вместе. Просто.
Катя взяла в руки последнюю коробку — с книгами. Там был томик Цветаевой, потрёпанный сборник рецептов, записная книжка с детским почерком — как будто не она писала. А на дне — фото. Старая, выцветшая. Она — лет семь, в платье в ромашку. Мама держит Сашу за руку, он уже подросток. А её как будто никто не держит. Она просто в кадре.
Слёзы подступили неожиданно. Глупо. Всё уже решено.
— Катя, — голос матери с порога спальни. Усталый, но без интонации. — Ты уж как-нибудь там… смотри.
Она кивнула. Даже не обернулась, ничего не сказав о своем решение переехать.
На лестнице было холодно. Но воздух — другой. Свежий. Катя вышла во двор, села в машину и впервые за долгое время позволила себе вздохнуть полной грудью.
Гена что-то говорил про дорогу, про пробки. Но до неё не доходило. Она смотрела на окно третьего этажа, где покачивались шторы. В этом окне прошло её детство, юность, жизнь. И в этом же окне её никогда не замечали.
Когда машина выехала на проспект, ей вдруг стало жарко. Будто не воздух изменился, а кожа. Она сняла куртку, открыла окно. И впервые подумала — а что, если теперь всё по-другому?
Но на третий день зазвонил телефон.
— Катюша, — голос матери был натянут, как струна. — Ты где пропала-то? Уже третий день ждём! Время платить подошло, а тебя и след простыл. Отец, вон, с переживания налакался, второй вечер в кухне сидит, бутылку тянет, бурчит, что всё на тебе держится. А я одна с Серёжей! Ты забыла, что у него ДЦП? У него опять температура, капризничает, почти не спит. Я сама не справляюсь! Едь домой, быстро. Тут столько проблем, ты нам нужна. Ты должна быть здесь!
Катя смотрела в потолок. Белый, ровный, с еле заметными пятнами от недавнего ремонта. В новом доме было тихо. Гены не было — он ушёл на встречу. Она была одна. И чувствовала себя виноватой. Как всегда.
— Мам, я… я подумаю.
