Катя повернулась медленно. Глаза у неё были сухими.
— Я не обязана. Ни по документам, ни по совести. Я всю жизнь провела здесь — как тень. И хватит.
— Твой брат Саша бы не поступил так! — выкрикнула мать, как будто это был козырь.
Катя вдруг резко выпрямилась. Её голос был тихим, но в нём чувствовался металл:
— Саша ушёл первым. И никогда не возвращался.
Мать побледнела.
Катя собрала сумку, прошла мимо кухни. Отец сидел там, не смотря, не вмешиваясь. Только потянулся к рюмке, как будто сцена разворачивалась перед ним уже в сотый раз.
Когда она вышла на улицу, дождь усилился. Но стало легче дышать.
Она стояла под навесом у остановки и впервые за долгое время не чувствовала вины. Было пусто, странно, но честно.
Катя поехала не домой — она заехала на работу, где должна была пройти собеседование на новое место. Улыбнулась секретарше, отряхнула пальто, вошла внутрь.
Теперь её дорога шла в другую сторону.
Катя вышла из офиса чуть позже восьми. В руке — прозрачная папка с резюме и блокнотом, в голове — пустота. Собеседование прошло спокойно, даже тепло. Девушка из отдела кадров сказала: «Вы производите очень надёжное впечатление». Почему-то именно это и пробрало — не «талантливо», не «умно», а «надёжно». Как будто всю жизнь Катя только этим и была.
Уже дома, в квартире Гены, она включила свет, разулась у двери. Сняла пальто и присела на край дивана. Квартира ещё не обжита — пара стопок книг, плед, чайник на подоконнике. Зато здесь было тихо. Настояще тихо. Без шагов, без сквозняков, без постоянного «Каааать, иди сюда!»
Вечером Гена вернулся поздно. Катя встретила его в коридоре, лицо — усталое, губы сжаты. Он заметил это, но промолчал. Пока он вешал куртку, зазвонил телефон — номер матери. Катя ответила. Слова полились в ухо, как кипяток:
— Ты что, не поняла с первого раза? Едь домой! Тут помощь нужна, а не твои прогулки. Ещё успеешь семью создать — если кто возьмёт! А у нас Серёжа болеет, я еле хожу, отец в себе варится… Ты же девочка, ты должна понимать!
Гена застыл в прихожей, слыша каждое слово. Катя пыталась вставить хоть фразу, но мать её перебивала.
— МАМА, ХВАТИТ! — вдруг закричала она. — Я больше не могу! Это не мой долг! Вы всю жизнь мной дышали, а я? Я хоть раз дышала собой?
Она отбросила телефон на диван. Глаза горели, плечи дрожали. Гена молча зашёл на кухню. Катя вслед за ним, лицо напряжённое. В кухне она разогревала суп, двигалась резко, посуда гремела.
— Всё нормально? — спросил он, глядя на неё внимательно.
— Просто день такой, — отрезала Катя.
Они ужинали молча. Потом она начала говорить — быстро, отрывисто, как будто не могла остановиться: про мать, которая снова звонила, про Серёжу, про угрозы, про визг, про тарелку, которая едва не полетела в неё. Про то, как она вышла оттуда — с дрожащими руками, с внутренним криком.
Гена слушал. Сначала сочувственно, потом — всё тише, всё жёстче в лице.
— И ты… собираешься продолжать с ними общаться? — наконец сказал он.
Катя замерла.
— Это моя семья.
