Вечером, когда Гена вернулся, Катя сидела в кухне с чашкой чая, не касаясь её. Он заметил её напряжённые плечи, сел напротив.
— Всё в порядке? — мягко спросил он.
Она кивнула, потом покачала головой.
— Мне надо завтра съездить. Домой. Вещи забрать. Там ещё кое-что осталось… — Она замялась. — И… мама звонила. Там, как всегда, всё рушится. Говорит, без меня не справятся.
Гена ничего не сказал сразу. Только кивнул, немного сжал её руку.
— Ты точно хочешь туда ехать одна?
Катя выдохнула.
— Это я должна сделать. Чтобы… окончательно понять, что всё — хватит.
На следующий день Катя вышла из дома в сером пальто и с тёмной тканевой сумкой. Дождь моросил, как в осеннем кино. Пока ждала маршрутку, всё внутри сжималось: ноги вели вперёд, но сердце будто пятилось назад.
Подъезд был всё тот же — пахнущий старым линолеумом, мокрыми перчатками и каплями с батареи. На площадке третьего этажа кто-то оставил коробку с книгами — на буккроссинг. Катя автоматически прочитала названия.
Дверь открыла мать. Без слов, просто шагнула в сторону. В кухне звенел чайник, телевизор показывал рекламу таблеток. Катя прошла в свою бывшую комнату, открыла шкаф.
— Я быстро. Только одежду и пару коробок, — сказала, не оборачиваясь.
— Мы не справляемся, — ответ был не в тему, как будто продолжение внутреннего монолога. — Вчера всю ночь не спала. Серёжа стонал, ныл, потом вообще начал задыхаться. Я думала — скорая. А ты, видно, отдыхала.
Катя молчала. Не потому что нечего сказать — потому что всё это уже было. Вариации одной и той же сцены.
— Что молчишь? Куда ты собралась, объясни мне, пожалуйста! — Мать стояла в дверях, руки на поясе, взгляд колючий, в голосе нарастающая тревога, переходящая в раздражение.
Катя медленно повернулась, глаза покрасневшие, но спокойные:
— Я переезжаю, мама. Начинаю свою жизнь. Там, где никто не орёт, не шантажирует и не делает из любви обязанность.
— Что?! — мать задохнулась. — Какой ещё переезд?! Ты… ты с ума сошла?! Куда ты поедешь? К кому? Ты что, совсем забыла, что у тебя семья?! Брат, отец, я! Мы не справляемся!
— Я знаю. Но я больше не могу быть всем и никем. Я устала. Я хочу жить. Просто жить. Не выживать.
— Жить?! — голос матери сорвался на визг. — А я, значит, не жила, да?! Я не уставала?! Это благодарность твоя?! После всего?! Да ты эгоистка! Такая же, как твой брат Саша — сбежал, и плевать ему было!
Катя выпрямилась.
— Не смей сравнивать. Он сбежал, а я — ухожу. Разница есть. Я ухожу, потому что если останусь, сломаюсь. И тогда не будет ни Кати, ни помощи, ни семьи. Ничего.
Мать сделала шаг вперёд, но остановилась. На лице — боль, злость, и что-то похожее на страх. Катя больше не боялась.
Катя не поворачивалась. В руках — зимняя куртка, старый альбом.
— Я пришла за вещами. И только.
Тарелка с грохотом полетела в раковину. Катя вздрогнула.
— Вот значит как? — Мать уже стояла на пороге. — Ты решила, что тебе всё можно. А мы тут что, мебель? Ты обязана, слышишь? ОБЯЗАНА! У тебя брат — не игрушка. У него ДЦП. И я не молодею.
