— Лера, познакомься. Это Света. Она теперь будет… хозяйкой тут.
Он сказал это буднично, почти бросил между делом, как будто речь шла о смене полотенец на кухне. Я даже не сразу поняла, что он имел в виду.
— В смысле? — я подняла глаза от кастрюли, в которой варился суп. — Как хозяйкой?
Света стояла рядом с ним в дверях, не снимая куртки. Высокая, ухоженная, с аккуратной причёской, будто вышла из салона. В руках — сумка и пластиковый пакет, из которого торчал краешек полотенца и что-то ещё, похожее на веник.
— Ну… — Артём почесал затылок, — она теперь будет жить с нами.
Суп всплыл пузырем, и я дернулась, чтобы убавить огонь. Запах лаврового листа бил в нос. Я отвернулась, не потому что боялась расплакаться — не было слёз. Было тупое, тяжёлое онемение.
— Ты со мной это обсудил? — я всё же спросила. — Это же мамина квартира.
— Мамина… — Артём качнул головой. — Мамы уже нет два года. Всё, Лер, хватит жить прошлым. Мы взрослые.
Я смотрела на него, будто передо мной стоял не брат, а кто-то чужой. Он всегда был мягким, почти нерешительным. После смерти мамы — совсем затих. А теперь стоит и говорит: «Теперь будет хозяйка».
Я молчала. Смотрела, как Света идёт в комнату, снимает куртку и будто невзначай осматривает интерьер. Ни один угол не остался без её взгляда.
Сначала она просто ходила по квартире, словно примерялась. Потом начала передвигать вещи. Сначала — в прихожей. Обувь она расставила «по фен-шую», как сказала. Мою пару сапог она убрала в коробку. Я потом полчаса искала.
Через неделю исчезли мои полотенца.
— Я просто выбросила старьё, — объяснила она. — Оно уже всё в катышках.
— Это были мамины… — начала я, но Света только пожала плечами.
Артём сидел в зале, залипая в телевизор. Услышав наш разговор, он мрачно буркнул:
— Да пусть выбрасывает. Там и правда всё старьё.
Я хотела крикнуть. Напомнить ему, как мы с мамой покупали эти полотенца перед его выпиской из больницы. Как она стирала их вручную. Но что толку? Он слушал не меня. Он слушал её.
Кухня стала её территорией. Мои специи исчезли. Вместо них — баночки с надписями на английском. Чай — только зелёный. Мой чёрный с бергамотом Света назвала «пылью из прошлого».
— Лер, хватит цепляться за всякую ерунду, — снова сказал Артём, когда я попыталась вернуть хотя бы полку.
— Я здесь живу, если что, — ответила я. — Я здесь вообще-то с девяти лет живу.
Он ничего не сказал. Только пожал плечами.
— Света тут однажды сказала… — он говорил это осторожно, скользя глазами мимо меня, — что ты, может быть, могла бы пока съехать.
— Съехать? — я рассмеялась. Горько, сухо. — Это моя комната. Я не снимаю её, я здесь живу.
— Ну, может, ненадолго. Мы бы тут… всё обустроили. Как взрослые.
Я поняла: это не просьба. Это мягкое выдавливание.
— Ты помнишь, как ты сюда въехал? После того, как твоя Алина тебя выгнала? Кто тебя приютил? Кто варил тебе суп и вытаскивал из депрессии?
Он опустил глаза. Но не сказал ничего.
