Ночью я не спала. Сидела в кресле, в углу комнаты. Моей комнаты, которая теперь пахла чужими духами и новой краской. Света перекрасила дверные косяки. Без спроса.
Утром я приняла решение.
— Я уезжаю. — Я сказала это просто. Без истерики. — Хочешь, пусть она тут будет хозяйка. Мне неинтересно бороться.
Он молчал. Видимо, ждал сцены.
— Я нашла, кому сдать комнату, — добавила я. — Никита. Вернулся из армии. Племянник нашей соседки. Я его помню ещё щенком. Он согласен, но только если порядок будет. Армейский.
Он молчал. Потом сказал:
— Как хочешь.
Я уехала через два дня.
Маленькая квартира на окраине оказалась студией на шестом этаже — облупленные стены в подъезде, покосившийся лифт, окна во двор, где вечерами курили подростки.
Но там было главное — тишина. Такая, какую я не слышала уже давно.
Я сняла студию после того, как окончательно поняла: жить с братом и его женщиной больше невозможно. Никиту — парня, который недавно вернулся из армии и искал жильё, я предложила поселить у себя в нашей старой квартире. Так и договорились: он живёт по правилам, следит за порядком, а я — начинаю всё заново в своей крохотной крепости.
— У нас с девяти — зарядка, — сказал Никита, как только въехал. — С девяти тридцати — уборка. Потом можно жить.
Я рассмеялась тогда, не в силах сдержаться.
— Живи, как хочешь, — сказала я. — Главное, чтобы всё было чисто. И не церемонься с ними.
Я ожидала, что Артём взбунтуется. Но он промолчал. Светлана, конечно, нет. Она не привыкла, что ей кто-то диктует условия. И уж точно не юноша, моложе её лет на десять.
Я обустраивалась в новой квартире медленно. Сначала спала в кресле — мне так было спокойнее. Кровать казалась слишком широкой, не по мне, как будто принадлежала чужой жизни.
Через неделю я всё же заказала новое постельное бельё. Позволила себе. Пахло лавандой и свежестью. И в ту ночь я впервые за долгое время почувствовала, что сплю не в ожидании беды.
Я варила чай с бергамотом, читала. Иногда просто лежала и слушала тишину. Никто не хлопал дверью. Никто не кричал из кухни: «Ты видела мою рубашку?» Не было Светиных шагов по утру и её вечных «так будет лучше».
Было только моё. Моё маленькое. Но родное.
Артём позвонил через две недели.
— Лер, — голос был усталый. — Ты можешь с Никитой поговорить?
— А что случилось?
— Он… ну… он повесил расписание. Требует соблюдать. Сказал, что пока он тут живёт — будет порядок. Света не выдерживает.
Я молчала. Где-то внутри меня дрогнуло — не злорадство, нет, скорее тихое удовлетворение. Но я не дала этому прорваться наружу.
— Он же как раз такой, — спокойно сказала я. — Всё по полочкам. Всё рационально. Я предупреждала.
— Она уехала, — выдохнул Артём. — Сказала, не может жить «в казарме». Уехала к матери.
Я ничего не ответила.
Прошёл месяц. Потом второй. Никита оказался надёжным жильцом. Спокойный, дисциплинированный, но не зануда. Иногда мы переписывались. Один раз он написал:
