— Ты издеваешься? — Артём распахнул дверь так резко, что в коридоре дрогнуло зеркало. — Тебе что, жить надоело? Трое чужих детей, Марина! Чужих! Это не приют, это квартира. Моя квартира, между прочим.
Марина медленно поставила на пол ведро. Тёплая вода покачнулась, плеснула через край. Она не подняла головы, просто вытерла руки о старую вафельную тряпку и выпрямилась.
— Я детей не брошу, — сказала она спокойно. — Я пообещала Нине.
Артём выдохнул, отшатнулся, будто от пощёчины.
— Нина уехала. Она теперь в реабилитации, ты же знаешь. Это уже не твоя забота. Ты им не мать, Марина, очнись!
— А кто им теперь мать? — перебила она. — Ты видел, как Лёшка боится ночевать один? Видел, как Света прячет подушку, чтобы никто не слышал, как она плачет? Они даже не поняли, что их жизнь перевернулась. А я — пообещала.
Она сказала это с тем же упрямым спокойствием, с каким обычно несла пакеты с картошкой, с которым однажды пошла увольняться с работы в Москве — тогда, когда Нину положили на длительное лечение в стационар.
— Тебе плевать на нас, — процедил Артём. — Ты живёшь в каком-то своём кино. Ты выбрала. Я не подписывался на это.
Он ушёл. Громко, демонстративно, с хлопаньем дверей, с проклятиями в адрес «всех этих сопливых детей». Марина не удерживала. Внутри всё будто застыло, как вода в мороз — без возможности движения, без боли даже. Просто… тихо.
Марина жила в посёлке Лесогорье. Вернулась сюда из Москвы — в спешке, когда Нину срочно направили в специализированный центр, где ей предстоял долгий курс лечения. В квартире ещё пахло хлоркой и чем-то больничным, но в углу уже стояла коробка с рисунками Светы, сложенными вперемешку с мамиными книжками и детскими ботинками.
Детей Нины официально ещё не успели никуда пристроить. Пока что Марина просто «временно помогает». Брала справки, писала заявления, звонила в опеку. Никто особо не торопился.
— У вас же нет родства, — говорили в телефоне усталые голоса. — Будет суд, будут документы. Подождите.
Марина не ждала. Она кормила. Стирала. Возила Лёшку к логопеду, потому что он почти не говорил. Сидела рядом с пятилетней Аней, пока та засыпала, сжав её палец. Писала в чатах, искала терапевта для Светы, которой было уже десять, но которая выучила взрослое умение молчать даже там, где нужно было кричать.
Посёлок шептался.
— С ума сошла. Не родня ведь. Одна. А жили-то в Москве — что ей тут надо?
— Небось у самой детей нет. Вот и прилипла…
— Старая мать у неё была строгая, будь жива — наверняка не одобрила бы такого самопожертвования.
Марина проходила мимо, будто глухая. Иногда на скамейках молчали при её появлении, иногда — наоборот — громко вслух обсуждали. Но она не отвлекалась. Утро, школа, сад, кружки, обеды, ужины. Вечерами Марина вела тетрадку: туда записывала, что нужно на завтра, сколько стоит зимняя обувь, сколько стоит переделать документы.
