— Говорят, принесли борщ. Но несли явно с намерением остаться.
— Ушли. Алина обиделась. Сказала, что я черствею.
— Она расскажет всем, какая я, — прошептала Яна. — Уже начала.
Кирилл сел рядом, взял её ладони в свои.
— Пусть. Зато теперь ужин только наш.
Прошло две недели. Тишина была почти непривычной. Алина не звонила. Не писала. Ни приглашений, ни претензий.
Однажды, возвращаясь с сыном из школы, Яна увидела Алину на лавочке у подъезда.
Та сидела, смотрела в никуда. Лиза ковырялась в телефоне рядом.
— Привет, — сказала Яна, и сердце болезненно сжалось. Всё же сестра.
— Ты права была, — тихо произнесла она.
— Я… переборщила. Просто с тобой легче. Ты как дом, в который всегда хочется зайти.
Яна села рядом. Молча.
— Но я не должна быть домом для всех, — сказала она наконец.
— Знаю, — кивнула Алина. — Просто забыла, как это — жить по-честному, ни просить, ни пользоваться. Ты напомнила.
Яна обняла её. Слёзы подкатывали к глазам, но не капали.
Солнце уже садилось, окрасив небо в медный цвет. А где-то рядом, дома, на плите стоял суп — не на всех, а на своих.
Прошла неделя. Яна старалась не думать. О прошлых визитах.
О борще. О детских носках на диване. Она мыла окна, пересаживала цветы, выбрасывала старые кастрюли — в доме становилось светлее и легче. Но внутри, несмотря на всё, жила тень вины.
Однажды вечером ей позвонил отец. Редко, очень редко он звонил без повода.
— Алину увезли в больницу, — сказал он. — Что-то с сердцем.
Говорит, с утра кололо, потом сознание потеряла.
В приёмном покое пахло лекарствами и тревогой.
Алина лежала на каталке, под капельницей, бледная, как стены вокруг.
Её глаза блуждали, как будто она и сама не верила, что это с ней.
— Всё в порядке, — прошептала она, когда Яна подошла.
— Просто нервное. Устала. Не выспалась…
— Тебе страшно? — спросила Яна, держа её ладонь.
— Нет. Не за себя. За детей. За то, что я их тащу на себе и всё думаю, что сильная. А на самом деле — трескаюсь по швам.
И вместо помощи — только вечно жду, что кто-то меня вытащит.
Яна молчала. Гладить по руке казалось банальным, но она продолжала — мягко, ритмично.
— Ты не виновата, — тихо добавила Алина.
— Ты правильно сделала. Я просто забыла, что ты — не моя подушка безопасности. А человек.
На следующее утро Яна отвела Лизу в школу, забрала Тимура из садика, сварила суп. Всё как Алина делала раньше. Дети играли, смотрели мультики, рисовали, а Яна убирала в их квартире — не потому что нужно, а потому что вдруг ощутила: быть нужной не значит быть использованной.
Когда Алина вернулась домой — уставшая, но целая — в доме пахло мятой, вареньем и куриным бульоном. Дети бросились к ней, а Яна стояла у окна, поправляя занавеску.
— Ты ведь специально сделала запах таким, да? — улыбнулась Алина. — Чтобы я сразу поняла, что ты здесь?
— Пахнет очень вкусно, да? — усмехнулась Яна. — Интересно, что там на ужин?
Алина рассмеялась — по-настоящему, впервые за долгое время.
— Может, теперь твоя очередь приходить ко мне в гости?
— Только не каждый день, — прищурилась Яна.
