— Нет, Серёж. Я понимаю, что ты уже согласился. Просто ждал, что я покорно кивну.
Он молчал. И это молчание значило больше, чем слова.
— Давай так. Ты скажешь маме, что мы поговорим об этом. Не она решит, а мы.
Я ушла в спальню, оставив его одного. Впервые за долгое время почувствовала, что защищаю не только себя, но и всё, что мы построили.
Утро выдалось тихим. Сергей ушёл, не попив кофе. Не писал весь день. Вечером пришло:
«Задерживаюсь. Не жди».
Я и не ждала. Сидела у окна, считала огни в чужих квартирах. Где-то варили ужин, где-то смеялись, у кого-то шёл сериал.
А у нас будто стало холоднее. Даже с включённой батареей.
На следующий день встретилась с Оксаной из юротдела.
— Если человека прописать — он получает право жить там. Даже временная регистрация может превратиться в проблему, — сказала она, отодвигая пустую чашку. — Особенно с роднёй. Начинается: «А вы же обещали», «А нам некуда», «А мы же семья».
— Ты что, кого-то собралась прописывать?
— Пока нет. Просто думаю.
— Вот и думай. А лучше — не делай.
Свекровь приехала в пятницу без звонка. С пакетом пирожков и выражением лица, будто «зашла по пути».
— Леночка, солнышко! Я на полчасика, не пугайся.
Она разложила на столе варенье из своей сумки, завела разговор о гречке и здоровье. Плавно подводила к главному.
— Ты на меня не обижайся, ладно? Это ведь просто бумажка. Пару месяцев — и всё.
— А у вас нельзя прописать? — спросила я. — У вас же квартира больше.
Она замерла на секунду.
— У нас всё сложно. Да и столичная прописка — это поликлиника, институт… Удобно.
И добавила, глядя мне в глаза:
— Ты же у нас добрая.
Я вспомнила, как мы с Сергеем ели макароны неделями, чтобы скопить на ремонт. Как я отказалась от поездки к родителям, потому что надо было платить за плитку в ванной.
Эта квартира нам далась не с неба.
— Не думаю, что это хорошая идея, — сказала я твёрдо.
Голос свекрови стал мягче, но в нём появился стальной оттенок:
— Мы же семья, Лена. Друг за друга. Или нет?
Она ушла, не сказав ничего обидного. Только в глазах не было улыбки.
В субботу мы с Сергеем поехали за тумбочкой. В магазине я наткнулась на табличку: «Дом — это место, где тебе спокойно». Отвернулась.
За кофе он неожиданно сказал:
— Я маме ответил. Что мы не будем прописывать Иру.
— Спасибо. Думала, промолчишь, как раньше.
— Раньше, может, и промолчал бы. Но мне самому осадок. Почему не у себя? Там же места вагон. Нет, давай к тебе — «столичная прописка, только бумажка». Ага. А потом ещё одну бумажку, что ребёнка прописали…
Он ткнул вилкой в фрикадельку.
— Это не отказ помочь. Это отказ пустить кого-то с правами в наш дом.
Мы доели молча. На улице подморозило. Он дал мне свои варежки, а сам засунул руки в карманы.
Было холодно, но легко.
Прошло три недели. Свекровь не звонила. Не спрашивала: «А подумали?» Не интересовалась, как дела.
Я не спрашивала Сергея, волнует ли его это. Он не заговаривал.
Эта тишина значила больше, чем сотня разговоров.
Ира, как я узнала, поселилась у другой родственницы. «На пару недель». Конечно.
