— Сядь, — сказала она. — Только недолго. У меня тут — новая жизнь. И ты в ней — временный гость.
Они сидели на кухне. Молчали. Он смотрел в одну точку. Она — в окно. Вечерняя улица, фонарь, чья-то собака метнулась через дорогу.
— Знаешь, — сказала она, — раньше я всё думала: может, я слишком жёсткая? Может, надо было уступить, помочь, включиться в этот карнавал? А потом поняла. Нет. Это не жёсткость. Это — границы.
— А мне казалось, что семья — это компромиссы…
— Компромиссы? — она усмехнулась. — Когда ты один платишь, один терпишь, один варишь, а другие сидят у тебя на голове — это не компромисс. Это эксплуатация в подарочной упаковке.
Он молча кивнул. Потом встал.
— Я пойду. Мне и правда туда надо. Но… спасибо, что пустила.
— Не за что. Это в последний раз.
Он ушёл. Тихо, как и пришёл. Только дверь за ним закрылась с каким-то окончательным звуком. Не хлопком — щелчком. Как точка в конце главы.
Спустя месяц Ирина получила письмо. Была осень. Жёлтые листья, чай с имбирём, шерстяной плед. Конверт был простой, подпись — чужая.
«Ирина. Извини. Я женился. Карина родила. Но думаю о тебе. Прости, что был слабым. — А.»
Она долго смотрела на бумагу. Потом скомкала и бросила в ведро. Улыбнулась. Горько, но с каким-то облегчением. И прошептала себе:
— Всё. Хватит. Я теперь не их. Я теперь — своя.
Вечером позвонила подруга. Позвала в кафе. Ирина впервые за долгое время согласилась.
Потому что одиночество — это не когда ты одна. А когда тебя окружает толпа, и никто не видит, кто ты есть.
Теперь же — её видела она сама.
